– За все твои прегрешения? Такая девушка, как ты, не может знать, что такое грех, я прав?

– Ну… я не вчера из грузовика с капустой выпала.

– У тебя и вправду чудесные глаза, да?

– Спасибо. – И у тебя тоже, подумала она, чувствуя, как в ней поднимается какое‑то дремотное тепло. Его глаза такие огромные, такие бескрайние.

Она взгляд от них не могла отвести.

Он не моргал. Не сморгнул ни разу. Глаза были умные и зоркие.

Чудные, чудные глаза. Сердце у нее мурлыкало, кровь бежала по жилам теплой тягучей волной; она чувствовала такое… Такую умиротворенность, такую благодать.

– Как твое имя?

– Диана.

Ничто не существовало, кроме его глаз. Она восхищалась ими. Они были ярче любых бриллиантов, какие ей доводилось видеть. И он не моргает, подумалось ей. Моя любовь не моргает. Никогда.

– Диана. Тебе идет.

Мускулы вокруг его глаз ежесекундно меняли форму. Теперь глаза, казалось, пульсировали. Они то были огромными, как диски со вставкой из лазури в центре. То вдруг белок исчезал, и ей виден был только зрачок. Глаза превращались в черные дыры; глубокие и бесконечно загадочные.

Она обнаружила, что сходит с дорожки.

Ни разу не отвела взгляда от его глаз.

Эти глаза…

Тепло, любовь, безмятежность, нежная музыка, ее переполняет ангельская музыка.

Потом случилось нечто прекрасное.

Бормотание реки, пение птиц, дыхание ветра, поющего в ивовых ветвях. И все это растворилось в его глазах. И со всем этим растворилась и частичка ее.

Он видит, что я прекрасна, вне себя от радости подумала она. Я хочу отдаться ему, раствориться в нем. Я хочу отдать ему все. Но что я могу дать? У меня ведь нет ничего особенного, что он мог бы захотеть. Так?

Его глаза – огромные сияющие сферы.

Его улыбка – теплая, любящая, жаждущая.

Голодная.

Его руки медленно, мягко поднялись, чтобы любовно заключить ее в объятия. Будто пара огромных крыльев, окутывающих ее восхитительным теплом.

Она приоткрыла рот в ожидании первого поцелуя.

Была суббота, три часа пополудни.

2

Суббота, три пятнадцать пополудни.

– Дэвид, присоединишься ко мне за кофе?

Приветствие Электры Чарнвуд долетело из дальнего угла вестибюля гостиницы.

Дэвид отпустил входную дверь, и та закрылась, отрезав шум рынка и проезжающих мимо машин.

– Не прочь, – улыбнулся он.

Электра вышла из‑за стойки портье с массивным серебряным подносом в руках, нагруженным чашками и кофейником с густо‑черным кофе.

– Надо же. – Она тепло улыбнулась. – Вижу, ты основательно проветрился. Далеко ходил?

– На окраину. Семейный визит.

– Значит, это будет мистер Джордж Леппингтон. Дядя?

Дэвид кивнул.

– Не знаю, чем вы тут питаетесь в ваших краях, но ему это на пользу. Ему, наверное, далеко за восемьдесят, а выглядит он гораздо здоровее меня. Давай я подвину вазу.

Он передвинул вазу с середины к краю стола, чтобы Электре было удобнее поставить поднос.

– Ты знаешь Джорджа? – спросил он.

– Скорее, знаю о нем. Вижу его иногда в городе. А теперь, Дэвид, садись и развлекай меня, я только что прилежно обошла весь Уитби в поисках нового платья, но не смогла найти ничегошеньки, что бы мне подошло. О, проклятая девчонка. Белые цветы.

– Извини?

Электра приподняла вазу, в которой стояла пара белых гвоздик.

– Сколько раз я ей говорила, никаких белых цветов. – Она бросила на Дэвида один из своих взглядов в упор. – Ты знаешь, что в Китае белый цветок – символ траура?

С улыбкой он покачал головой.

– Однако вестибюль не приобрел из‑за них похоронный вид.