Джим терпеливо прослушал больше четырех часов записи таких обрывков, но в итоге стал разбираться в этих загадочных упоминаниях не лучше, чем раньше. Все сводилось к тому, что уже рассказали Моллен и Мэри. Где‑то за территорией лаагов – где‑то, куда можно было добраться на корабле с интеграционными двигателями, то есть дальше к центру галактики, – было что‑то, что Рауль считал раем – или даже несколькими.

Невозможно было представить, чтобы это были планеты самих лаагов, так как Раулю их родина явно показалась непривлекательной. Кроме того, поскольку «Охотник на бабочек» явно побывал в руках лаагов, разумно было предположить, что это произошло после того, как Рауль стал частью корабля. Иначе, скорее всего, лааги заинтересовались бы прежде всего пилотом‑человеком, а не кораблем; особенно учитывая то, что их корабли были примерно того же уровня, что и человеческие, если судить по результатам боев.

Нет, скорее всего, лааги поймали Рауля на обратном пути из этого неизвестного рая.

Это все, что можно было предположить с достаточной уверенностью. Прослушанные Джимом записи объяснили ему не больше, чем рассказали Мэри, Моллен и другие, кто их слушал.

Джим так и объявил, когда записи закончились.

– Придется мне все‑таки отправиться туда и посмотреть, – заметил он.

– Пожалуй, – согласился генерал.

– Еще есть причины не отправляться немедленно? – поинтересовался Джим.

– Вообще‑то есть, – сказал Моллен. – Тебе, может, и не надо собирать вещи, а вот Мэри надо. Она отправляется с тобой.

Во второй раз с тех пор, как его телом стал корабль, Джима переполнили чувства.

– Мэри! – воскликнул он.

– Да, – сказала Мэри. – Нам надо многое узнать о человеческом разуме в другом сосуде, вроде этого. Здесь я сделала все, что могла. Продолжить я могу только с тобой вместо Рауля и в космосе, где все это с ним случилось.

– Но ты же не можешь полететь... – Джим уже прикидывал интересные возможности интеграционных двигателей. Когда он останется один в космосе, то сможет испробовать кое‑какие маневры, технически доступные истребителям, но размазывавшие пилотов по стенкам. Без хрупкого человеческого тела истребитель мог попробовать все то, о чем мечтал любой пилот. Но если на борту окажется пассажир, то он, естественно, будет возражать против таких экспериментов.

– Я хочу сказать, – продолжил Джим, – это же будет полет длиннее и опаснее, чем кто‑нибудь когда‑нибудь пробовал. Мне придется уходить от лаагов, и если на борту будет человек, то мои возможности будут ограничены...

– У тебя на борту не будет человека, – сказала Мэри. – Я буду с тобой так же, как была с Раулем. Когда ты был под наркозом, мне имплантировали кусочек твоей живой ткани. Мы, конечно, использовали иммунные супрессанты, чтобы избежать отторжения. Ткани прижились, и теперь я готова быть с тобой.

– Ну это мы еще посмотрим, – проговорил Джим, готовясь взлететь в космос прямо с пола лаборатории.

– Ты не сможешь оставить меня здесь, даже если захочешь, – прервала его Мэри.

Но сказала она это прямо в его мозгу. Ощущение было такое, будто ее слова были мыслью, которая внезапно возникла у него в голове. Потом ее голос опять зазвучал снаружи, как обычно.

– Вот видишь, – сказала Мэри, – я уже с тобой. Я уже несколько недель с тобой, точнее, в состоянии быть с тобой. Я могу подключиться, хочешь ты того или нет. Я знаю, что не хочешь; но все было бы намного проще, если бы ты смирился с моим присутствием.

Джим промолчал. Мысленно он добавил еще один пункт в список того, что с ним проделали, не дав ему шанса возразить.