Теперь, когда помехи тела не мешали ему думать, он ощутил, чего ему не хватало. Теперь он мог не только мечтать, но и размышлять с необычайной ясностью.

Он мог переключаться с одной темы или мысли на другую и, переключившись, посвятить все свое внимание новой теме, будто старая и не существовала. В то же время тема его размышлений не захватывала его до такой степени, чтобы он не осознавал окружающего.

Проблема была в том, что теперь Джим не получал чисто физического удовольствия, которым в тех или иных количествах награждало его тело, когда он о нем заботился. Он ощущал странную легкость – не такую, как при меньшей силе тяжести, а как будто у него к ногам были привязаны наполненные гелием шары. Он как будто поднимался, но только подошвами; и каждый шаг требовал усилий для поддержания равновесия. Это ощущение было интеллектуальное, а не физическое, но его можно было назвать только легкостью.

Одной из новых любопытных особенностей была способность его изменять отношение, с которым он обычно рассматривал какой‑нибудь предмет, и видеть его в новом и необычном свете. Как правило, обычный взгляд, отражавший прежнюю реакцию тела на предмет, исчезал и его ощущения переходили к совершенно новому восприятию, игнорировавшему связь предмета с тем, как тело может его использовать.

Лучшим примером этого стало кресло, которое он купил для своей двухкомнатной квартиры в офицерском общежитии. Джим всегда любил это кресло; но сейчас, анализируя память о нем с бестелесной точки зрения, он находил его самым абсурдно построенным из всех предметов, какие он когда‑либо видел. В конце концов он не мог не посмеяться над ним.

Кресло будто состояло из углов и шишек. Глядя на него, сложно было представить, что за странные существа считали такое уродство удобным. Сиденье, спинка и подставка для ног еще имели какой‑то смысл – они явно частично вмещали то, что должны были поддерживать. Но вот эти странные палки, торчащие вперед из краев спинки...

– А у тебя сегодня хорошее настроение, – сказал Моллен.

Джим внезапно осознал, что он смеялся вслух. Взглянув вовне, он увидел, что генерал входит в шатер через откидной клапан. За ним вошли несколько человек в белых рабочих комбинезонах. Двоих из них Джим узнал – они были из наземной бригады по обслуживанию истребителей.

– И зачем они все явились? – спросил он у Моллена.

– Осмотреть тебя перед отлетом, разумеется, – ответил генерал.

– Нет, не стоит, – откликнулся Джим.

– Нет? – удивился Моллен. Техники, уже направлявшиеся к входному люку Джима, застыли на месте. – Что значит нет?

– Это значит, что меня незачем проверять, сэр, – ответил Джим. – Я и так могу вам сказать, что у меня все в порядке.

– Понятно, – Моллен прищурился, – и давно ты стал таким специалистом по интеграционным двигателям?

– А мне это ни к чему, – ответил Джим, – я и так чувствую, что у меня внутри все в порядке.

– Пилоты всегда говорят так на медосмотрах, – заметил Моллен. – Пусть лучше эксперты все‑таки на тебя посмотрят.

Он повернулся к техникам и подал им утвердительный сигнал.

– Действуйте, – добавил он.

Они взялись за дело. Джим больше не протестовал, хотя на его ощущения как корабля наложились человеческие воспоминания, и – хотя боли, конечно, не было – казалось, что ему делают операцию на внутренних органах без наркоза.

Немного потренировавшись, Джим научился определять, где именно внутри него находились рабочие и что они делали. Он почувствовал себя спокойнее: больше с ним ничего не сделают без его ведома.

Моллен все еще стоял снаружи, заложив руки за спину, и смотрел, как люди входят и выходят в открытый настежь люк корабля.