Видно было, что Бретте он верит куда меньше, чем Фионе.

Однажды утром Бретта уселась в тележку, запряженную пони, и уехала в деревню. После ее отъезда Фиона облегченно вздохнула. Она все время чувствовала опасность, исходящую от Бретты, и это не давало ей покоя.

Вернулась Бретта в тот же день, ближе к вечеру, с сияющим самодовольным лицом. Никто не знал о том, что за дельце провернула сегодня Бретта, но, как бы то ни было, Фионе это очень не понравилось.

Все ближайшие дни Фиона провела, возясь со своими травами – перебирая и просушивая их на чердаке, под самой крышей. Дни заметно убывали и становились все прохладней, а по ночам на дворе пощипывали первые морозы. Начиналась зима. В такие холодные ночи Фионе вдвойне приятно было спать рядом с Торном, чувствуя не только силу, но и тепло его тела. Любовь Торна не угасала, но, к сожалению, были живы и подозрения относительно ребенка. Торн ни разу не заговорил об этом вслух, но Фиона без труда читала недоверие в его прозрачно голубых глазах.

В одну из таких холодных, совсем уже зимних ночей Торн накинулся на Фиону с небывалым неистовством. Он пылко, крепко целовал ее обнаженное тело – губы, шею, грудь, спускаясь все ниже и ниже к треугольнику темных волос. Наконец его язык достиг влажной щели, и Фиона замерла, постанывая от наслаждения. Услышав ее стоны. Торн стал касаться одному ему известных точек в сладостном лоне Фионы.

Глубже. Сильнее. Еще глубже и сильней.

Фиона задрожала. Движения эти сводили ее с ума. Она стремительно понеслась к тому окончательному блаженству, в которое Торн ввергал ее снова и снова. Торн подождал, пока она отдышалась, и усадил Фиону верхом на себя.

Он по прежнему сдерживал свой порыв, желая доставить Фионе новое наслаждение. Он медленно насаживал ее на себя, затем так же медленно поднимал руками вверх, и вскоре Фиона поймала его ритм и принялась отвечать ему. И только когда она оказалась на краю невыразимо прекрасной пропасти, Торн дал себе волю, и они вместе ринулись в бесконечный, туманящий разум полет.

Потом Торн лежал в тишине, обнимая спящую Фиону, и думал.

Его звали Торном Безжалостным, и он всегда с гордостью носил свое имя. Он и поступал в жизни так, чтобы не потерять это славное прозвище. Безжалостным было его решение объявить Фиону своей собственностью. Безжалостным Торн был и к себе, стремясь сохранить рядом с собой эту женщину, несмотря на тайны, связанные с нею.

Пусть это будет колдовство, пусть это будет одержимость. Если в том, как они любят друг друга, замешана магия, что ж, значит, она, эта магия, по душе Торну.

В один из холодных октябрьских дней вернулся Роло вместе со своей молодой женой. Узнав о том, что Фиона до сих пор гостит в его доме, он огорчился, хотя и не подал вида.

Роло до сих пор еще не ложился в постель с Рикой и теперь побаивался, как бы присутствие в доме ведьмы не сказалось на его мужской силе. Он намеревался предстать перед юной супругой во всем блеске своих мужских достоинств.

Впрочем, увидев Торна и Фиону, Роло постарался изобразить на своем лице подобие радушной улыбки.

– Не думал, честно говоря, еще раз увидеть тебя живым, Торн, – приветственно воскликнул он. – Должно быть, в Валгалле не успели приготовить подходящее местечко для тебя!

– Я обязан жизнью Фионе, ее дару целительницы, – ответил Торн. – А оба мы благодарны тебе за твое гостеприимство. Так уж получилось, что у нас нет дома и нам некуда идти. Весной я повезу Фиону на Мэн. Надеюсь, твоя жена не будет возражать, если мы проживем у вас эту зиму?

Роло пожал плечами:

– Рика будет делать то, что я ей прикажу.