Под сдерживающим влиянием добродетели, долги и разгульная жизнь предков Виктории из Ганновера, приняли приятный розовый оттенок. Лорд Грей возмущался, что лучше, если тебя станут оценивать по тому, сколько ты можешь вылакать портвейна или как скроена твоя жилетка, чем по твоим способностям определить, что за чертово дерево растет в их саду! Те, кто ворчал, когда Мельбурн был доверенным лицом королевы, сейчас начали пожинать плоды влияния принца. Им всегда было тоскливо на приемах и ужинах у королевы, потому что со свойственной ей эгоистичностью королева всегда настаивала на приятных только для нее развлечениях. Правда, теперь казалось, что им приходится делать то, что приятно и интересно Альберту.

Великие фрейлины, привыкшие к великолепию и веселью, заметили, что их повелительница стала наряжаться в простые платья и носить минимум украшений, и им, к сожалению, пришлось последовать ее примеру. Острые язычки леди Тевисток и леди Портман не могли уже сообщать пикантные сплетни королеве. Альберту и вслед за ним Виктории стали неприятны все скандальные происшествия. Ее собственная жизнь была такой счастливой и удачной, что грехи других смертных казались просто необъяснимыми.

Она нашла блаженство в своем союзе с Альбертом, совершенно позабыв о стычках и почти полной размолвке первых месяцев их брака, и если она, обремененная столь важными обязанностями, смогла достичь высокого морального и эмоционального идеала, то у нее не было сочувствия и жалости к тем, кому этого сделать не удавалось. Королева была счастлива в браке и радостно покорилась своему мужу. Он стал образцом супружеской верности, благородства и заботливости.

И не позавидуешь той жене, которая пыталась проявить признаки независимости, когда Виктория отказалась от своей. То же самое относилось и к супругу, чья личная жизнь не отражала добродетели принца Альберта. Как выражались господа-виги, если раньше жизнь была всего лишь скучной, то сейчас она быстро становится невыносимой.

К весне 1841 года политическая обстановка сильно изменилась. Слабая администрация Мельбурна лопнула, как кусок прогнившего шелка, под давлением проблемы отмены хлебных законов. В течение еще нескольких недель правительство продолжало функционировать. Казалось, что апатия Мельбурна достигла такого уровня, что ему было лень даже подать в отставку. Огромные преобразования, связанные с реформами, выбили его из колеи. Но окончательно его падению способствовала немудреная проблема налогов на колониальный сахар. 28 августа он объявил в палате, что правительство подает в отставку. И вслед за тем во второй раз отправился прощаться с королевой.

В этот последний ужин столовый зал в Виндзоре казался необычайно великолепным. Мельбурну все представлялось потрясающе прекрасным – мерцание свечей отражалось на сказочно красивом серебряном блюде и серебряных приборах. Ему показалось, что на столе больше цветов и серебра, чем обычно. Наверное, королева приказала все это подать в его честь. Действительно этот хрусталь обычно подавался в особых случаях. Ему казалось, что все сверкает и сияет вокруг него, когда он поклонился Виктории и собрался, как обычно, сесть слева от нее, и в то же время, казалось, наблюдал эту сцену и самого себя со стороны как бы сквозь прозрачную воду. Мельбурн поморгал и с трудом вернулся к реальности.

Серебро было таким, какое обычно использовалось в сервировке королевского стола. Он десятки раз видел на столе хрустальные приборы. Королева приказывала украшать стол цветами только потому, что они нравились Альберту. Мельбурн с улыбкой повернулся к королеве и старался развлекать ее. Он не смог запомнить, ни что он ей говорил, ни что она ему отвечала во время ужина. И ему было обидно, что ему не о чем будет вспоминать длинными одинокими вечерами, которые ждали его впереди.