Накануне побега она пришла с поля с мотыгой в руке и целой
корзиной зелени и овощей для супа. Присев на скамейку возле моего крыльца,
она поставила сбоку свою корзину и прислонила мотыгу к двери. Я стоял и
разговаривал с ней, но был настолько несообразителен, что мне и в голову не
пришло воспользоваться этой мотыгой, пока Лань попросту не зашвырнула ее
через открытую дверь ко мне в комнату.
"Спрячь! - сказала она. - Скоро тебе нужна будет". И в этот же день к
вечеру она указала мне на деревья. А на другой день она пришла ко мне и с
чрезвычайно рассерженным видом принялась громко кричать:
"Милорд, милорд, почему не идешь комендант обедать? Он плохой,
сердитый, Entendez-vous?" {Понимаете? - (франц.).} И, выкрикивая это, она
просунула голову ко мне в комнату и бросила мне толстую веревку.
"Иду, Лань", - сказал я и заковылял следом за ней на своем костыле.
Возле двери коменданта она шепнула мне: "Pour ce soir {Сегодня вечером
(франц.).}", - и я понял, что час пробил. А Мюзо вроде как ничего и знать не
знал. Откуда ему знать! Он хмуро взглянул на меня и сказал, что суп совсем
простыл. Пристально на меня поглядывая, он болтал о разных пустяках, - и не
только в присутствии слуги, но и потом, когда мы, оставшись одни, закурили
трубки и принялись играть в пикет. А Лань, по своему обыкновению, забилась в
угол.
Опорожнив бутылку виски, он сказал, - как мне показалось, довольно
многозначительно, - что должен выпить еще стаканчик: оба мы, сказал он,
должны выпить сегодня еще по стаканчику. И, встав из-за стола, он направился
в соседнюю комнату, где держал свою огненную воду под замком - подальше от
бедной Лани, ибо она никогда не могла устоять против искушения.
Как только он отвернулся, Лань приподнялась, а едва он скрылся за
дверью, кинулась к моим ногам, покрыла поцелуями мою руку, прижала ее к
своему сердцу и, обняв мои колени, оросила их слезами. Признаться, я был так
потрясен этим немым проявлением нежной привязанности ко мне несчастного,
одинокого создания, привязанности, о глубине и силе которой я даже не
подозревал, что, когда возвратился Мюзо, я еще не сразу пришел в себя, хотя
бедняжка Лань снова сидела в своем углу, завернувшись в одеяло.
Мюзо же, по-видимому, не заметил ничего странного ни в моем, ни в ее
поведении. Мы снова сели за карты, но мысли мои были так далеко, что я едва
отличал одну масть от другой.
"Я сегодня обыгрываю вас в пух и прах, милорд, - угрюмо сказал Мюзо. -
Мы играем на честное слово".
"И на мое слово вы можете положиться", - отвечал я.
"Еще бы! Это единственное, что у вас есть!" - отвечал он.
"Мосье, - сказал я, - мое слово стоит десять тысяч ливров". И мы
продолжали играть.
Наконец он заявил, что у него разболелась голова и он намерен лечь
спать, и я понял это как приказ отправляться восвояси. |