– Говори, как ехать, – бросил Браник, когда Дженкинс уселся рядом с ним.

– А куда едем‑то? – с полным ртом осведомился Дженкинс.

Браник съехал с обочины, обогнул багажник такси «фольксваген‑жук», сейчас единственного транспортного средства на улице, кроме их машины, и прямо на красный свет повел машину в южном направлении.

– В деревню, – сказал он.

Дженкинс перестал жевать. В сумеречном утреннем свете он только сейчас обратил внимание на напряженно‑взволнованное лицо Браника. Тот выглядел расстроенным и хмурым.

– Что случилось, Джо?

– Мне кажется, вечером там что‑то произошло. – Браник произнес это тихо, почти шепотом, как молитву. – Что‑то плохое. Очень плохое. – Он взглянул через плечо на Дженкинса.

Дженкинс опустил стекло на окне и выбросил на улицу недоеденное яблоко. В последние несколько недель он тоже чувствовал приближение чего‑то плохого – так начинают ныть кости в преддверии гриппа. Но тут боль сосредоточивалась не в теле, болело что‑то внутри, что‑то, составлявшее самую его суть, заботливо выпестованную годами сидения на церковной скамье в баптистской церкви, – в душе зрело беспокойство.

– Почему? – услышал он собственный вопрос, хотя и понимал, что уместнее было бы спросить: «Что произошло?» И то, что он спросил иначе, тоже вызывало беспокойство.

– Из‑за твоих докладов, Чарли, – сказал Браник. – Твои доклады всех взбудоражили.

Дженкинс почувствовал, как внутренности его обдало жаром, как от волнения деревенеют руки и ноги. Покосившись на него, Браник вновь устремил взгляд в лобовое стекло и заговорил, словно обращаясь к какой‑то тени на автостраде:

– Они ведь так убедительны, – сказал он. – Ты делал их такими чертовски убедительными.

Чарльз Дженкинс сел в постели, не сразу поняв, что происходит. Звонили – звонил его мобильник. Он взял его с ночного столика, на ламинированной поверхности которого кто‑то вырезал: «Д. С. – минетчица», и быстро открыл.

– Алло? Алло... Черт!

Щелкнув, он закрыл телефон, встал и принялся мерить шагами комнатушку. Рубашка была влажной, ладони – липкими. Под сгибами пальцев и под коленками ныло, словно температура вдруг упала, а тело пощипывало и пробирало холодом. Убогий номер мотеля вызвал внезапный приступ клаустрофобии, и он ухитрился приоткрыть окно, несмотря на несколько слоев присохшей краски на раме, и высунуть голову в отверстие. Дышал он ртом, чтобы не так чувствовался запах гниющего мусора и мочи, которым пропах проулок под окном.

Покинув квартиру Слоуна, они с Алекс постучались к нескольким из его жильцов. Те, кто пожелал говорить, открыли им много интересного. Сказанное навело их на след детектива Фрэнка Гордона.

Гордона они нашли в его кабинете полулежащим в кожаном кресле; рука его была на перевязи, настроение – хуже некуда. В воскресное утро Гордон выглядел так, как если б то был вечер пятницы. Красные прожилки делали белки его глаз похожими на дорожную карту – глаза молили об отдыхе. Лицо детектива было живой иллюстрацией переутомления. На плаву его удерживали сейчас лишь таблетки обезболивающего, запиваемые глотками холодного кофе, ноги Алекс, на которые он пялился, ритмично покачиваясь в кресле, и удовлетворение собственной проницательностью – как он и подозревал, дело Слоуна оказалось не таким простым, как это изображал сам Слоун. Визит агентов ЦРУ был тому подтверждением.

Опыт подсказывал Дженкинсу, что копы больше любят рассказать хорошую историю, чем держать ее про запас. Гордон не был исключением.

Спустя час Дженкинс выведал у него три важные вещи: Слоун жив, хотя где он находится в настоящий момент, Гордон не знает.