– И утверждаете, что не были с ним знакомы?

– По‑моему, это так, Эйлин. После его телефонного звонка все как‑то усложнилось.

Она кивнула.

– Уж наверное. Вряд ли вы проделали бы три тысячи миль ради того, чтобы передать мне это устное сообщение. Думаю, вам стоит начать все с самого начала, Дэвид.

Прикинув, он решил начать со своего дома.

– В тот вечер, когда ваш брат оставил мне сообщение, кто‑то вскрыл мой почтовый ящик и проник в квартиру. Самое странное, что ничего не было украдено. Они лишь переворошили там все. Я посчитал это простым хулиганством.

– Но теперь так не считаете?

– Тот, кто влез ко мне, что‑то искал, искал определенную вещь. Присланную мне по почте – и прислал ее мне ваш брат.

Потянувшись за портфелем, он вынул из него конверт и вручил его ей.

Она поглядела на конверт.

– Это почерк Джо, – подтвердила она. Вскрыв конверт, она вытащила бумаги и несколько минут изучала их. Когда она подняла глаза на Слоуна, брови ее были нахмурены.

– Документы об усыновлении?

– Документы на право считать себя свободным. Ваш брат нашел их. Не я. До получения этого конверта я понятия не имел, что усыновлен. Я считал, что мои родители погибли в автокатастрофе в моем раннем детстве.

– Не имели понятия?

Это было потрясающим открытием, а кроме того, анализируя чувства, которые он никогда не смел анализировать из страха найти ответ, Слоун понял, что, прочитав бумаги, он ощутил не боль и не гнев. Он ощутил облегчение. Он не помнил, чтобы когда‑нибудь плакал о погибших родителях, мечтал о ласковом касании их рук, скучал без их указки или утешения, и это рождало в нем чувство вины. Почему он ничего не испытывал к людям, которых должен был бы инстинктивно любить? Принесенное конвертом открытие снимало с его плеч груз вины, наваливая, правда, на него груз еще больший. Он с новой силой чувствовал себя теперь кораблем, оставшимся без руля в бушующем море.

Он указал на бумаги в руке Эйлин.

– Эдит и Эрнест Слоун, которых я считал своими родителями, погибли в автокатастрофе, когда мне было шесть лет.

Эйлин Блер листала подшивку.

– Но ведь это бумаги об усыновлении?

– Я так и подумал.

Она перестала листать странички и подняла на него глаза.

– Джо ошибся?

– Здесь вложены бумаги из больницы Святого Андрея в Глендейле, Калифорния. Я попросил филиал моей фирмы в Лос‑Анджелесе добыть для меня эти бумаги. Указанную здесь женщину, ту, что, по всем документам, отдала меня на усыновление, звали Дайана О' Лири. Восемнадцать лет. Не замужем. Проживала с очень религиозными теткой и дядей.

– Господи! – воскликнула Блер.

Она дошла до документов из архивов «Лос‑Анджелес таймс». Дайана О'Лири не выписывалась из больницы с младенцем и не отдавала его на усыновление.

– Она задушила собственного сына! – ахнула потрясенная Блер.

– Районный прокурор ей не сочувствовал, и она получила пятнадцать лет за убийство второй степени. А выйдя на свободу, она умерла, превысив дозу выписанного ей болеутоляющего.

Блер вопросительно взглянула на него.

– Но если эта женщина не отдавала ребенка на усыновление, значит, бумаги не имеют никакого смысла.

– Нет, имеют.

Лицо ее выразило недоумение.

– Кто‑то подделал бумаги с тем, чтобы казалось, будто Эдит и Эрнест Слоуны усыновили ребенка и назвали его Дэвидом.

– Кто это сделал?

– Единственное логичное предположение, что это был ваш брат.

Ее рука с бумагами опустилась.

– Джо? Зачем бы понадобилось ему подделывать бумаги?

– Опять же, в точности сказать не могу, но единственное логичное объяснение, которое приходит мне в голову, Эйлин, это чтобы спрятать меня, скрыть, кто я на самом деле.