– Миллион за такой дом – это дешево.

– В теперешнем его состоянии – не дешево. Должно быть, он в запустении. После папиной смерти я отключила все удобства. Сейчас там нет ни электричества, ни отопления.

– Я уже начинаю чувствовать себя как дома.

Спустившись на несколько ступенек, Дженкинс очутился в устланной ковром гостиной. Портфель с папкой он оставил возле лестницы. Всю северную стену от пола до потолка занимал вытесанный из скальной породы камин.

– О нашем друге есть известия?

– Нет, но насчет татуированного я узнала такое, отчего у тебя волосы на голове встанут дыбом.

Дженкинс услышал, как где‑то по соседству залаяла собака, и от этого лая ему стало грустно.

– Покойник, которого детектив Гордон держит в холодильнике сан‑францисского морга, зовется Эндрю Фик. В Военном архиве сохранилось свидетельство, что он был с позором изгнан из рядов диверсионно‑разведывательной службы за то, что грабил убитых вьетконговцев, но в его официальном послужном списке это обстоятельство отсутствует.

Пройдя к раздвижным стеклянным дверям, Дженкинс отпер замок и вышел на огражденную железной решеткой веранду. Веранда была над обрывом, ведшим в поросшее кустарником ущелье.

Такие же веранды находились симметрично на верхнем и нижнем этажах.

– Дай‑ка погадаю. В официальном послужном списке он значится обычным рядовым, киснувшим во вьетнамских джунглях.

– Угадал.

– Ну а чем он занимался на самом деле?

– Участвовал в секретных операциях, перебрасывался в Камбоджу и Лаос.

– В специальных подразделениях?

– Вряд ли.

– Не был с почетом демобилизован, – сказал Дженкинс.

– Наверняка не был, но точно сказать не могу. Дело его на этом обрывается. Я обратилась к одному своему приятелю из Пентагона, у которого имеется допуск самого высшего разряда. Он перезвонил мне из автомата, потребовал сказать, зачем я влезла в такое дерьмо и тащу туда и его.

– Звучит многообещающе. Так он что‑нибудь узнал?

– Он говорил, что татуированный, судя по всему, входил в подразделение, известное во Вьетнаме как «Когти», хотя, как он меня уверил, никаких официальных бумаг, которые могли бы подтвердить существование таких подразделений и то, что он входил в одно из них, я не найду.

Дженкинсу и не надо было подтверждать существование таких отрядов. Он наблюдал их собственными глазами. Действовали они так тайно и скрытно, что у солдат не было ни документов, ни даже солдатских жетонов. На формах их не было ни имен, ни нашивок, ни знаков отличия, ни даже личного знака, даже бирок с обозначением производителя одежды и то не было. Им не давали ни сигарет, ни жевательной резинки, питаться они должны были только местными продуктами, и даже чужеземный запах не должен был их выдавать – узнать в них американских солдат было невозможно. Они воевали анонимно и так же анонимно умирали. Если они погибали за границей и товарищи не могли переправить тело, командование его не затребовало. Дженкинсу запомнилось утро, когда они вошли в сожженную дотла деревню. Все мужчины в ней были убиты выстрелами в голову, как при казни; некоторых же застрелили на бегу – они лежали в позе вспугнутого оленя. Тела расстрелянных валялись на разном расстоянии от деревни – явное доказательство, что убийцы, кто бы они ни были, забавлялись тем, что давали жертвам возможность уйти и только потом их приканчивали. В зарослях они находили тела изнасилованных женщин с перерезанным горлом. Даже собаки и свиньи подверглись экзекуции.

Это были нелюди. Их можно было назвать зверями, но Дженкинс никогда не оскорбил бы зверей подобным сравнением. Звери не убивают ради забавы. На такое падение способны одни только люди. Эти солдаты не имели ни чести, ни совести, у них не было командира, который научил бы их отличать добро от зла.