– Можно и так сказать.

– Вы следователь?

– Нет. А вы скажите, почему детектив из Чарльзтауна продолжает вести дело, которое ему велели закрыть? У вас что, там, в Западной Виргинии, других преступлений нет?

– Вы говорите, как мой начальник. – Молья поставил кружку на стол. – А еще я вот чего не пойму: зачем пьют горячее, когда жарко? – Он пожал плечами. – Ладно, Дэвид. Я все объясню, и считайте это проявлением доверия с моей стороны. Я был готов согласиться с тем, что Джо Браник пустил себе пулю в лоб, хотя все мои внутренности протестовали против этого, с самого начала протестовали. А ведь внутренности у меня луженые. Если уж мне не по себе, значит, на то есть причина. Понимаете?

– Понимаю.

– Так что, прикрой я это дело и пусти все на самотек, жизнь моя была бы куда как проще. Сейчас я бы уже сидел дома и отдыхал в кругу семьи – с женой и детьми. Но случилось так, что, когда я прибыл к месту события, там уже суетилась парковая полиция и ни слуху ни духу не было слышно о новичке‑полицейском, который сообщил по рации, что едет к трупу, обнаруженному в Национальном парке.

Молья сделал многозначительную паузу.

– Вы считаете, что его убили, что это не был несчастный случай?

– Скажем так: что мне это показалось подозрительным, и показалось еще раньше, чем мне позвонил один надутый осел по фамилии Риверс Джонс и стал бросаться словами типа «расследование» в отношении очевидного самоубийства. Я, конечно, не семи пядей во лбу, Дэвид, но и в моей темной черепушке иной раз винтики шевелятся, и, как вы, может быть, уже догадались, следы в ней отпечатываются довольно четко, ну, как на тонкой клеенке в захудалом баре; вот я и спросил Джонса, чего это он расследует явное самоубийство. Ну, а он в ответ сразу же полез в бутылку, взбесился и пожаловался на меня моему начальству. Босс содрал с меня три шкуры и скоренько отстранил от дела, к которому я и не приступал, так что финиш нагрянул еще до старта. И все это из‑за самоубийства? – Он откинулся на диванную подушку и поднял дугой брови. – Похоже, у меня это наследственное, мой папаша был точь‑в‑точь как я: не любил, когда ему указывали, что делать да как. Я такое только от жены могу стерпеть, но она, видит Бог, это заслужила. И все же я, может, и не стал бы трепыхаться...

– Но из реки выловили того полицейского.

Молья кивнул.

– Именно. Из реки выловили того полицейского. Они инсценировали несчастный случай. Очень ловко все сделали. – Он произносил слова с усилием, так, будто от каждого слова у него стреляло в челюсть. – Он оставил жену и новорожденного ребенка, жизнь его только начиналась. И кто‑то отнял ее у него. Я не могу этого спокойно стерпеть. Понимаете?

Слоун вспомнил Мельду.

– Да, детектив. Понимаю.

62

Паркер Медсен нацарапал на полях документа очередную поправку и перечитал получившееся предложение. Мускулы его челюсти отбрасывали четкие тени, черные булавки его зрачков выражали сосредоточенность. Он отдал распоряжение секретарю не соединять его и отменил все дневные встречи, после чего заперся в своем кабинете, намереваясь работать до шести ноль‑ноль. В шесть часов Роберт Пик, вопреки совету Паркера Медсена, должен был выступить по общенациональному телевидению и сообщить народу о своем замысле серьезно сократить зависимость США от ближневосточной нефти. Нефть эта звалась «нехристианской», хотя в его речи из опасения оскорбить мусульман термин этот и не фигурировал. Стиль чернового текста, наскоро составленного командой спичрайтеров, был смел и решителен.