|
Уходя, он даже передвинул на доске эту чертову магнитную бирку, так его раздражавшую, что он всегда забывал это делать. Он подозревал, что доска – изобретение Франклина, сводного брата Плешуина. Франклина хлебом не корми, но дай последить за полицейскими, особенно за Мольей. После двадцати лет приходов и уходов когда ему вздумается Молья не мог свыкнуться с идеей табеля и не допускал, что кто‑то может контролировать его приходы и уходы, кроме, может быть, жены, заслужившей это право тем, что терпела его целых двадцать два года их совместной жизни. Доске же он объявил войну.
Сидя в своем изумрудно‑зеленом шевроле 1969 года выпуска, он мысленно проигрывал свой разговор с помощником генерального прокурора Риверсом Джонсом. Он просеивал все сказанное Джонсом, прикидывая, что из этого можно извлечь. Слова летели и шуршали, как листья в листопад. Но слово «расследование», оброненное Джонсом, не было случайной оговоркой. Министерство юстиции расследовало очевидный случай самоубийства, и распоряжение исходило из Белого дома. Почему? Логичное объяснение тут могло быть только одно: кто‑то не уверен, что это самоубийство, а значит, существует вероятность убийства, что касается уже его, Тома Мольи. Он повернул направо на Шестую авеню, въехал в узкий проулок за двухэтажным кирпичным, крытым штукатуркой зданием с дымчатыми окнами и вылез из машины. Разогретый асфальт на стоянке призрачно поблескивал. Еще не открыв металлическую запасную дверь и не поднявшись по черной лестнице, он уже вспотел. Сотрудников он не застанет. На самой верхней площадке он толкнул внутреннюю дверцу и очутился в помещении с кондиционером, наполненным оглушительными раскатами группы «Ю‑2». Быстро пройдя зал для посетителей, он углубился в коридор, где пахло патолого‑анатомическим исследованием – схоже с запахом сырой печени. Доктор Питер Хо сидел на вращающемся табурете, склонившись над еще не полностью вытащенным из темно‑зеленого мешка трупом. Мощную лазерную лампочку он держал в зубах, высвобождая руки для манипуляций зажимами и пинцетами, с помощью которых раздвигал один за другим слои кожи. Хо был само внимание, если не считать того, что каждые несколько секунд он ударял своим стальным хирургическим инструментом по краю ближайшего лотка в такт музыке, исполняемой его любимой группой. Замедлив шаг и ступая на цыпочках, Молья приблизился и схватил Хо за плечо. Окружной коронер вскочил так стремительно, будто его сбросило с табурета, и метнулся на середину комнаты. Лазерная лампочка полетела прямо в разверстую грудную полость трупа, зеркальце на лбу Хо соскочило с обода, а очки, упав с переносицы, повисли на закрепленной вокруг шеи цепочке. Хо тяжело дышал, красный и злой. – Черт возьми, Моль, я же просил тебя больше так не делать! Молья со смехом поднял табурет. – Ты принял меня за одного из своих клиентов – вдруг ожившего и набросившегося на тебя, а, Питер? Шутка эта могла бы ему надоесть, если б не живейший, в который раз, испуг Питера. Осанистый толстощекий азиат никогда бы в этом не признался, однако Молья был уверен, что коронер округа Джефферсон боится мертвецов. Точь‑в‑точь механик, боящийся машин. – Вот будешь продолжать в том же духе, так и станешь моим пациентом! – опять взъярился он. – От тебя можно и инфаркт схлопотать! – Разве уже нельзя просто заглянуть поздороваться? – Так ты поздороваться хотел? Почему ж не зайти через основной вход, как нормальные люди ходят, чтобы я услышал звонок? Хо поправил зеркальце на лбу. Молья поднял руку, загораживаясь от яркого света. – Но задняя дверь ближе к парковке. Звонка ты за всем этим грохотом все равно бы не услышал. А кроме того, мы оба прекрасно знаем, что нормальным меня не назовешь. – Музыка «Ю‑2» – это вовсе не грохот. А с последним я соглашусь – нормальным тебя не назовешь. |
