– Хорошо, – сказала она.

Медбрат сделал еще несколько шагов в палату.

– Миссис Слоун...

– Заставь детектива опросить жильцов – не видали ли они этого мужчину, не говорили ли с ним. Ведь от кого‑то из них он должен же был узнать, что Мельда в доме нечто вроде смотрителя. Иначе он не стал бы обыскивать ее квартиру. И скажи ему, пусть позвонит в телефонную компанию. Наверняка выяснится, что никаких ремонтов и устранений неполадок предусмотрено не было. Это уж как пить дать.

– Миссис Слоун, простите меня, но...

Она повернулась к медбрату, затем снова к Слоуну.

– Ты задний вестибюль в моем доме знаешь, ну тот, что возле навеса для автомобилей? Посоветуй Гордону осмотреть там стену.

– Зачем?

– Дырку от пули поискать.

Глаза ее расширились.

– Пусть поищет.

Пухлый медбрат тронул ее за локоть. Она резко обернулась.

– Отстаньте, слышите! Я с мужем говорю.

Медбрат отстал.

Слоун улыбнулся.

– И еще одна просьба. Раздобудь мне мой портфель.

Она недоуменно взглянула на него.

– Портфель?

– Я оставил его в кабинете под столом. Помнишь?

– И положил в него почту, да?

– Так вот, достань его. Принести мне его сюда сможешь?

Она кивнула и направилась к двери, потом остановилась, словно внезапно вспомнила о чем‑то, и вернулась. Подойдя к краю его койки, она стиснула его руку. Потом наклонилась, поцеловала его в щеку и, помедлив секунду, вновь пошла к двери.

32

Клиника Калифорнийского университета, Сан‑Франциско

Тина стояла у окна с чашкой травяного чая в руках, разглядывая знаменитый вид, который туристы могли приобрести у любого фотографа в Рыбацкой гавани: залитые ярким утренним светом пролеты Золотых ворот сверкали, словно действительно были сделаны из драгоценного металла, но другая часть моста и Морской мыс, куда был перекинут мост, все еще терялись в волнах беловатого тумана.

Словно смотришь на картину – двухмерную, лишенную объема. Мысли ее витали далеко. Она вновь переживала недавний разговор с Дэвидом и детективом в холле.

Фрэнк Гордон был коренаст и хмур; он так глядел на собеседника, будто сомневался даже в том, правильной ли фамилией он представился, – правда, в ее случае такая подозрительность была отчасти оправданна. Несмотря на весь скептицизм Гордона, она настойчиво внедрила в его сознание все то, что Слоун попросил ее ему рассказать. Гордон записывал ее слова, а когда она кончила, он запыхтел, раздувая ноздри. Если скепсис его и не улетучился, от нее он это скрыл. Слоун передал ему факты, факты осязаемые, которые он был в состоянии проверить, и Тина понимала, что смущало детектива. Гордон не хотел верить этой истории, но иного выбора, чем взяться проверять, у него не оставалось. Он захлопнул блокнот и, вызвав местного секьюрити, отдал тому распоряжение следить за дверью в палату. После этого он повернулся и ушел, оставив Тину в холле.

Тут она почувствовала, как усталость одолевает ее, въедается в мускулы лица и шеи, как деревенеет голова, становясь тяжелой, словно с похмелья, после двух стаканов красного вина, но теплый, пахнущий апельсином чай сейчас возвращал ее к жизни.

– Прошу прощения. Разговор оказался длиннее, чем я ожидала.

Доктор Найт повесила трубку. Тина отвернулась от окна. Найт сидела за захламленным столом в скромных размеров кабинете, походившем скорее на склад, чем на комнату для работы.