|
Но он знал также, что всего этого не произойдет, если он будет продолжать слепо, как во сне, шагать по жизни. Тина была права. Ему не обрести ее, если вначале он не обретет себя, а в глубине души он знал, что это означало осознание того, что с ним происходит и почему это происходит с ним. Его кошмары – вовсе не сны, а воспоминания. Мертвая женщина из его кошмаров – не плод его воображения, не психологический выверт. Она существовала в действительности. Как существовал и Джо Браник. А значит, и черный гигант, стоявший, как запомнилось Слоуну, возле Джо Браника, тоже существовал в действительности. Браник был мертв, как мертва была и та женщина, но черный гигант, кто бы он ни был на самом деле, возможно, все еще жив.
Слоун достал из портфеля конверт, но не сразу вскрыл его – так медлит ребенок, разбирающий в рождественское утро свои подарки. Четверых погубил этот конверт. И это надо было обдумать. Обдумать хотя бы ради Мельды. Потом, когда смолкла музыка в автомагнитолах и затих уличный шум на перекрестке, он почувствовал, что настало время. Опустив колпак настольной лампы так, чтобы свет не бил в глаза Тине, он открыл портфель. Он поднес конверт к тускло горевшей лампе, вглядываясь в почерк. Конверт был тонкий, но оказался тяжелее, чем ему вспоминалось, – возможно, весу ему прибавили печальные обстоятельства. С этой мыслью он перевернул конверт, отцепил от него металлические скрепки, снял печать и вытащил страницы текста.
45
Эксконвенто де Хурбуско, Койоакан, Мехико
Мигель Ибарон упер резиновый наконечник своей трости с золотым набалдашником в неровные и потрескавшиеся камни и с трудом сделал еще один шаг. Лицо его ничем не выразило привычной боли, распространившейся вверх – от щиколоток к коленям и спине, пронзившей его костяк, как электрический заряд. Избавиться от болей, которые несли с собой опухоли, не удавалось – некогда сильное и мускулистое его тело теперь сохло и увядало, как цветок на солнцепеке, но он мог сдерживать свои чувства и терпеть боль молча. Рак убавил его рост на несколько дюймов – иссушил тело, превратил густую гриву темных волос в тусклые серые патлы, но больше с почтенным сановником он ничего сделать не мог. Высокий, белокожий, возможно из‑за текшей в его жилах испанской крови предков, Ибарон сохранил стать, хотя высокая, более шести футов в высоту, широкоплечая его фигура, некогда легко несшая 210 фунтов собственного веса, теперь насилу справлялась со 175 фунтами. Женщина при входе в музей приветствовала его улыбкой и отказалась взять с него деньги. – No sirve aqui, – сказала она. – Мне брать с вас деньги было бы позором. Приходя сюда, вы оказываете нам честь. Такой прием приличествовал человеку, вся жизнь которого была отдана Мексике и ее народу. С самого своего вступления в ИРП – Partido Revolucionario Institutional – Ибарон был знаменем партии и образцовым ее членом. За тридцать лет своей деятельности на благо Мексики он побывал и diputado в нижней палате конгресса, и senador в верхней его палате. Дважды он назначался одним из tapados, то есть «теневых», кандидатур, отобранных партией в качестве возможных преемников президента, правда, в обоих случаях звания verdadero tapado, «действительного теневого», он не удостаивался. Субботним днем Ибарон проковылял по всем семнадцати залам музея, и глиняный пол уходил из‑под его ног. Как и большинство зданий в Мехико и его окрестностях, музей с каждым годом опускался на несколько миллиметров глубже в землю – это было результатом постепенного выкачивания воды из почвы двадцатью пятью миллионами жителей города, раскинувшегося на мягком грунте бывшего озера Лаго де Текскоко. Эксконвенто де Хурбуско располагался в достославном месте, но хранил свидетельства национального позора. |
