Несмотря на непрезентабельный внешний вид гостиницы, номер Слоуна удивил – аккуратный, чистый. Обставлен он был дешевым, обшитым деревом гарнитуром 70‑х годов, две широченные кровати застелены цветастыми покрывалами, пол устлан мохнатым ковром тускло‑апельсинового цвета. Закрыв дверь, он защелкнул ее еще и на металлическую задвижку. Пистолет Гордон у него отобрал, оставив его безоружным.

– Тадж‑Махал, – заметил Слоун, осматривая убранство номера. Спортивную сумку и портфель он пристроил возле письменного стола. Телевизор был прикручен к стене цепью и железными болтами. – Остается надеяться, что проститутки тут берут номера с одной кроватью. – Тина шутку не восприняла. – Хочешь есть? Я приметил парочку фастфудов неподалеку.

Она покачала головой.

Они постояли, помолчали. Потом, минуя ее, он метнулся было в ванную.

– Я горячий душ тебе включу. Ты сразу лучше себя почувствуешь.

– Обними меня, – сказала она, делая шаг к нему.

Он обнял ее, крепко прижав к себе. Казавшаяся ему такой сильной, она была тонкой, с узкой, как у девочки, спиной. Он ощущал тепло ее тела и все его изгибы; от ее волос исходил нежный цветочный аромат.

– Ты прости меня, Тина, – начал он, но она лишь взглянула на него снизу вверх и, встав на цыпочки, крепко поцеловала в губы.

Он хотел ее остановить. Хотел сказать, что это нехорошо, но она не давала ему возможности заговорить, и он понимал, что и не хочет ее останавливать. Они быстро раздевались – расстегивали пуговицы, помогали друг другу стянуть одежду. Он уложил ее на кровать, наслаждаясь теплом ее тела, приникшего к его телу, сгорая от желания, пока с ее помощью он не проник внутрь нее и его не обдало жаром.

Она спала на смежной кровати, и дыхание ее было глубоким и ровным. Насытившись любовью, они перешли под душ, где водяные струи и пар помогли им успокоиться; они ловили ртом воздух, щупали руками пространство в неутомимом желании избыть ужас прошедшего вечера и найти утешение в чем‑нибудь прекрасном. Окончив купание, они вернулись в постель, где она лежала в его объятиях, пока он не ощутил, как она медленно уплывает в сон, измученная нравственно и физически. Тогда он тихонько убрал руку, накрыл ее одеялами и стал глядеть, как она спит и как нежны ее черты во сне.

За сорок восемь последних часов Слоун приблизился к пониманию того, почему он так и не женился, почему женщины, с которыми он встречался, не удовлетворяли его, почему он не мог всецело отдаться им. Свои чувства к Тине, как и все прочие чувства, он заталкивал в черную дыру, заваливая сверху работой. Так было проще – не думать. Чувства – это слишком запутанно. Ему казалось, что между ним и Тиной ничего не может быть. Но тогда, в офисе, и потом, ожидая такси, она намекнула ему, что что‑то возможно, если он способен рискнуть. Она намекнула, что он и есть тот человек, которого она ждет, но что сперва он должен разобраться с собой. Ему хотелось скользнуть под одеяла рядом с ней, хотелось, чтобы она обняла его. Ему хотелось уехать с ней в Сиэтл, и пускай прошлое – что бы там ни было в нем – будет похоронено и забыто, хотелось начать все заново. Ему хотелось заботиться о ней и Джейке, маленьком мальчике, с которым он познакомился на корпоративных пикниках, хотелось стать отцом Джейку – каким образом, он еще не знал, но знал твердо, что будет мальчику тем, кем не сумел ему стать родной отец. Он будет брать мальчика на матчи, помогать ему с уроками, будет таким отцом, о котором сам мечтал в детстве и которого не имел. Но он знал также, что всего этого не произойдет, если он будет продолжать слепо, как во сне, шагать по жизни.