И вот в этом‑то памятнике мексиканской чести и достоинству разместился музей национального позора и унижения. На оштукатуренных стенах и в крытых красной плиткой коридорах были развешаны выцветшие фотографии, пожелтевшие документы, выставлены в витринах незабываемые свидетельства иностранного вторжения – начиная с французов и кончая США.

Ибарон остановился перед застекленной витриной с «доктриной Монро». К нему немедленно подошел человек, в правой руке которого была свернутая газета. «Высокомерие этих республиканцев не позволяет им видеть в нас ровню, они считают нас низшей кастой», – произнес мужчина, цитируя Хосе Мануэля Зозайю, первого посла Мексики в Вашингтоне.

«Со временем они станут нашими заклятыми врагами», – отозвался Ибарон, тем самым закончив цитату; оба дали знать собеседнику, что говорить можно свободно.

Начальник мексиканской разведывательной службы Лопес Руис поправил ворот пиджака и подергал галстук – из‑за этой привычки казалось, что клочок материи на шее постоянно его душит. Мускулистый и крепкий Руис ростом был не выше пяти футов, но плечи его были твердыми, как наковальни, а грудная клетка широкой и развитой благодаря работе в юные годы в отцовских каменоломнях. Он лысел, что пытался скрыть длинными волосами и зачесом. Занятия боксом оставили свой след, расплющив ему нос, и сейчас лицо его было плоско, с грубой, как выделанный башмак, кожей. Недостаток роста и благообразия Руис компенсировал энергией, стойкостью и упрямством. Эти качества способствовали его быстрому восхождению на политический Олимп, чему в немалой степени помог и Мигель Ибарон.

Руис пригладил зачес в тщетной попытке прикрыть лысеющую макушку.

– Мне звонили из аппарата шефа Центрального разведывательного управления. С согласия ФПП и начальства меня попросили сделать подробный анализ моих данных, – сказал он, имея в виду Федеральную превентивную полицию и главу Директората, то есть две организации, крышующие службы мексиканской разведки. Они вели неусыпную слежку за деятельностью активистов Сопротивления и групп революционеров – они интересовались Народной революционной армией, сапатистами, Армией народной революции и Фронтом освобождения Мексики.

Ибарон кивнул, внешне ничем не выказав своих эмоций.

– Единственное, что мне было сказано, – продолжал Руис, – это что информация должна быть максимально полной. Я осведомлялся у самых надежных источников. Никто не знает цели этого запроса, Мигель. Вето ничего не знает, Тоньо – также, – сказал он, называя этими прозвищами Альберто Кастаньеду и Антонио Мартинеса, министра полиции.

У Ибарона информация эта вызвала чувств не больше, чем выцветший клочок бумаги за стеклом.

– Кто запрашивал аппарат шефа ЦРУ? – лишь спросил он.

– Американец из Вашингтона, Джозеф Браник.

– Ты знаешь почему?

– Нет, но мне известно, что человек этот мертв.

Ибарон повернул голову.

– Мертв?

– Так сообщают американские газеты.

Ибарон прошелся вдоль витрины, где была выставлена фотография, на которой генерал Антонио Лопес де Санта Анна подписывал договор о так называемой «Гадсеновской покупке», в соответствии с которым Мексика была вынуждена продать территории, составляющие теперь Южную Аризону и Нью‑Мексико.