Мысли бешеным галопом несутся, но все по кругу. Наконец ужас немного отступает, и я начинаю ворочать неповоротливыми извилинами. Сперва одной, которая тут же сообщает, что я голоден. Это уже хорошо. Значит, я существую. Не в том смысле, что раз голоден, а в том – поскольку мыслю.

Думай! Думай...

Да ладно мир. Нет, и не надо. Но как узнать, кто я? Зрение не помогает – вместе с миром исчезли и светила. Обоняние? Принюхиваюсь... Фу! Какая вонь... Запах наводит на мысль о свиньях. Но отбросим это. Ограничимся двумя вариантами: человек или бабочка. От слуха пользы не больше, чем от зрения. Только пустота вокруг. Попробуем. Точно! Нужно попробовать... на ощупь можно установить истину. Пытаюсь поднять руку, но не могу пошевелить ею. Чувствую, она есть, а не могу. Пробую вторую, третью, четвертую... Все? Так! Всего четыре конечности... Рассудим логически. Четыре конечности, управляемые разумом, та, что с чувствами, – не в счет. У человека или у бабочки? Рассудили. Попробуем с другой стороны.

– Э‑ге‑гей! – вскричал я.

– Сам ты гей, – обиделось эхо.

– Заткнись! Какое противное эхо – весь мир пропал, а оно нет.

– Кого нет? – переспросило эхо. – И чего это ты орешь, привязал сильно? Так и скажи...

– Жалко, что ты слепое, эхо...

– И совсем не слепое. Я и одним глазом все вижу.

– А двумя в два раза больше видел бы, – промурлыкал голос за моим левым плечом.

Но эхо этого голоса не услышало. Оно продолжало ворчливо расуждать о природе оптических явлений. Как будто это теперь, когда мир исчез, имеет какое‑то значение.

Может, эхо или голос знает, кто я. Спросить, что ли?

– Я человек?

– Ты преступник, – сообщило эхо. «Темнит», – понял я. Преступником может быть и бабочка. Как бы это похитрее выведать?

Что‑то зачесалось плечо. Я пошевелил им. Что это такое шероховатое? Крылья?! Выходит, я бабочка...

– Чего замолчал? – поинтересовалось эхо и хлопнуло меня по груди.

– Задумался, – машинально ответил я, размышляя: откуда у эха руки?

Может, какая мутация? В нашу милую беседу вмешался посторонний шум, какие‑то голоса.

– Почему на нем мешок? – гневно выкрикнул мужской голос.

– Так перед казнью... – начало оправдываться эхо.

– Снять немедленно! – повелел голос.

– Так ему, – поддакнули из‑за правого плеча.

– Промеж рогов, – добавили слева. Почему столько голосов? Какой мешок?

Вопрос о мешке отпал, как только что‑то грубое скользнуло по моему лицу, дернув волосы и добавив зловонных ароматов.

Оказывается, вокруг не пустота. Скользнув взглядом по фигурам напротив, щурюсь и опускаю взгляд ниже. Ноги, туловище, разбросанные в стороны руки, лица не видно, но и так ясно, что я не бабочка.

– Человек! – обрадованно кричу я.

– Вот так всегда, – ворчит одноглазое эхо, одетое в черные шаровары, красный фартук и черный же колпак, лихо сдвинутый на затылок. – Если я палач, то и обзываться можно, а как только кто другой, так сразу человек.

– Заткнись, – одновременно взревели мы с молодым, богато одетым посетителем.

Еще один гость все так же безучастно продолжал стоять в темном углу. Опущенный капюшон скрывает лицо, свободный покрой плаща прекрасно маскирует фигуру – не определишь, кто перед тобой.

Присмотревшись к лицу молодого человека, я с удивлением заметил, что он из моего сна. Тьфу ты! Из сна той бабочки, которая снилась мне... или которой снилось, что я – это она, или... совсем запутался. Вот что бывает, когда заканчиваются сны.

– Софон? – удивленно спросил я.