– Ну, будя. – Я отстранился. – Не оплакивайте раньше времени. Мы с вами еще гульнем на шабаше. И не раз. А теперь привяжите меня на место, пока у нашего радушного хозяина не лопнуло терпение и он не застал нас. Это же вопиющее нарушение правил содержания узников.

Пока меня привязывали, я пытался шутить, демонстрируя бодрость духа, но когда, попрощавшись, они ушли, вот тут‑то инстинкт самосохранения вырвался на волю. Сердце ухнуло в пятки, но по дороге перепутало все внутренности, отчего последние заметались в панике, сталкиваясь друг с другом. Больше всех досталось желудку, который протестующе заурчал и вознамерился избавиться от содержимого, которого на самом деле вовсе и не было, причем уже давно. Как бы мне не пожалеть о своем решении относительно привязывания рук и ног. Мозг, глядя на все это безобразие, тихо ударился в панику, рисуя пред внутренним взором гильотину. К чему бы это? Насколько мне известно, этого инструмента укорачивания человека на голову еще не придумали. Палачи обходятся обычным топором, делая для благородных исключение в виде двуручного меча, так называемого меча Правосудия. Но гильотина плевать хотела на историческую достоверность, она хищно скалила пасть и звонко щелкала единственным, но зато очень острым и широким зубом.

– Больше гостей не ожидается? – поинтересовался, вернувшись, палач. Он профессионально проверил веревки на моих руках, немного поправил и удовлетворенно крякнул.

– Не знаю. А что?

– Да пусть приходят, лишь бы не грозились своей магией: «Превращу да превращу» – тоже мне, хвокусники. Сразу бы по‑хорошему, да я что, разве отказал бы? Золото все же настоящее, а не колдовское.

– И здесь сплошная коррупция, – вздохнул я.

– Где? – Одноглазый повел носом. – Вроде ничего не воняет.

– Отвяжи меня, а то и впрямь завоняет.

– Не велено.

– Что, так и сказали: «Не отвязывать?»

– Зачем так, мы тоже с понятием, дело свое знаем. Непрерывного стажа – по горячей сетке, учти, – почитай тридцать годков. Велено содержать по всей строгости, но без пристрастия. Почему не посодержать? Коль дело государево того требует.

– Да это все, конечно, правильно, но желудок этой строгости не приемлет. Не терпеть же мне до завтрашнего полудня. А тебе потом все убирать... Решай, конечно, сам...

– Так что ты словами сыплешь? – Одноглазый палач нахмурился. – Трудно по‑человечески попросить?

– Плиз‑з‑з, – изобразив американскую улыбку на все сорок два искусственных зуба, оскалился я. Ну не вставил я коралловые протезы – не по карману, да и родные милее, пускай и кривее, и дырявее.

– Юродивый, – решил экзекутор. – Потерпи маленько, сейчас усе оформим.

«Только отвяжи меня, – мысленно поощрил я его, – там уж я сам. Стукну чем‑нибудь по голове и так дерну отсюда, что Трое‑из‑Тени узнают, что чувствуют пассажиры стартующей ракеты при перегрузке в 5g».

– Сейчас, – проворковал одноглазый, подсовывая под стол, на котором я распластан, подозрительно пахнущую бадью. Затем он нырнул следом и что‑то открыл, вследствие чего под моей пятой точкой разверзлась пустота.

План побега провалился, не выйдя даже на стартовую линию. А уж когда палач взял со стола нож и со словами: «На казнь все равно в казенном поведут» потянулся к моим штанам, а не к веревкам, я возмущенно возопил:

– Отойди, извращенец!

Палач обиженно хмыкнул, почесал кончиком ножа за ухом и, развернувшись, ушел прочь. Оставив меня наедине со своими малоперспективными надеждами и невеселыми мыслями.

Если мне и дальше так будет везти, то я вполне смогу поприсутствовать на собственной казни..