Loading...
Загрузка...
Книги Классика Джон Фаулз Волхв страница 4

Изменить размер шрифта - +
Мы
прозвали это чувство неприкаянности, переходящее в апатию, эгейской хандрой.
Нужно быть истинным творцом, чтобы создать что-то стоящее среди чистейших и
гармоничнейших на Земле пейзажей, к тому ж понимая, что люди, которые были им
под стать, перевелись в незапамятные времена. Островная Греция остается Цирцеей;
скитальцу художнику не след медлить здесь, если он хочет уберечь свою душу.
     Никаких событий, напоминающих сюжет "Волхва", кроме упомянутых, на Спеце не
происходило. Реальную основу сюжета я позаимствовал из своего английского житья-
бытья. Я сбежал от Цирцеи, но выздоровление оказалось мучительным. Позже мне
стало ясно, что романист нуждается в утратах, что они полезны книгам, хоть и
болезненны для "я". Смутное ощущенье потери, упущенного шанса заставило меня
привить личные трудности, с которыми я столкнулся по возвращении в Англию, к
воспоминаниям об острове, о его безлюдных просторах, постепенно превращавшихся
для меня в утраченный рай, в запретное поместье Алена-Фурнье, а может, и в ферму
Бевиса. Вырисовывался герой, Николас, тип если не современника вообще, то
человека моего происхождения и среды. В фамилии, которую я ему придумал, есть
скрытый каламбур. Ребенком я выговаривал буквы th как "ф", и Эрфе на самом деле
означает Earth, Земля - словечко, возникшее задолго до напрашивающейся
ассоциации с Оноре д'Юрфе и его "Астреей".
     Сказанное, надеюсь, снимает с меня обязанность толковать "смысл" книги.
Роман, даже доходчивее и увлекательнее написанный, не кроссворд с единственно
возможным
[11]
набором правильных ответов - образ, который я тщетно пытаюсь ("Уважаемый мистер
Фаулз! Объясните, пожалуйста, что означает...") вытравить из голов нынешних
интерпретаторов. "Смысла" в "Волхве" не больше, чем в кляксах Роршаха, какими
пользуются психологи. Его идея - это отклик, который он будит в читателе, а
заданных заранее "верных" реакций, насколько я знаю, не бывает.
     Добавлю, что, работая над вторым вариантом, я не стремился учесть
справедливые замечания об излишествах, переусложненности, надуманности и т.п.,
высказанные маститыми обозревателями по поводу варианта первого. Теперь я знаю,
читателей какого возраста привлекает роман в первую очередь, и пусть он остается
чем был - романом о юности, написанным рукою великовозрастного юнца. Оправданием
мне служит тот факт, что художник должен свободно выражать собственный опыт во
всей его полноте. Остальные вольны пересматривать и хоронить свое личное
прошлое. Мы - нет, какая-то часть нашей души пребудет юной до смертного часа...
зрелость наследует простодушие молодости. В самом откровенном из новейших
романов о романистах, в последнем, горячечном творении Томаса Харди
"Возлюбленная", немолчно звучит жалоба на то, что молодое "я" повелевает вроде
бы "зрелым", пожилым художником. Можно скинуть с себя это иго, как сделал сам
Харди; но поплатишься способностью писать романы. И "Волхв" есть поспешное, хоть
и не вполне осознанное, празднество возложения ярма.
     Если и искать связную философию в этом - скорее ирландском, нежели
греческом - рагу из гипотез о сути человеческого существования, то искать в
отвергнутом заглавии, о котором я иногда жалею: "Игра в бога". Я хотел, чтобы
мой Кончис продемонстрировал набор личин, воплощающих представления о боге - от
мистического до научно-популярного; набор ложных понятий о том, чего на самом
деле нет, - об абсолютном знании и абсолютном могуществе.
Быстрый переход
Мы в Instagram