—      Я не к расчетам сказал...

—    Я тоже. А ты, Иван сын Васильев, сказал бы мне, чем нас до се давила орда? — спросил князь.

—    Известно чем — конем,— ответил Ощера.

—    Истинно так: конем. И нам пришла пора против седла вра¬жеского свое седло ставить. Не поехать ли тебе к казанским куп¬цам да и не купить ли у них елико можно больше лошадей? Денег я в своей казне малость поскребу, да и ты земле русской помоги. Поедешь?

—    Поеду, государь. Завтра же и поеду.

—    Ну с богом, бояре.

—    Уходя, мы бы тоже советец тебе, князь, дали. До-зволь? — спросил Мамон.

—    Молви, боярин.

—    Не слушай ты воевод, только что ушедших отсюда. Дани- ла-князь тщеславен, сын твой молод и горяч, брат твой, сам знаешь, против тебя мятежен — береги себя. Ты нам богом на счастье дан, ты не простой воин. Отца своего вспомни. Тоже так было: нашлись горячие головы — воеводы, батюшку твоего, вечная ему память, в суздальский бой втравили, а что вышло? С воевод— как с гусей вода, а батюшку татары заполонили и били смертным боем.

—    И еще великого князя Дмитрия вспомни,—заметил Още¬ра, — не ушел бы он от Тохтамыша в Кострому, а бился бы с ним, как ему советовали, и не сносить бы ему головы. А он н голову со¬хранил, и княжество.

—    Спасибо за совет, бояре.

Когда Ощера и Мамон вышли, Иван сказал дьяку Мамыреву:

—    А ты, Василий, немедля правь гонца в Донскую степь. Пусть ватага Сокола Сарай-Берке грабит, пусть разъезды ордынские ло¬вит, пути меж ордой и Сараем пресекает. Пора, самое время. По¬глядим, как Ахматыга зашевелит своим толстым задом, коли уз¬нает, как его хатуни с разбойниками спят, его сундуки с награб-ленным трещат. А ты, Никитушка, снесись с нашим молодым послом у Менгли хана — пусть он намекнет сему Гирею, что не ме¬шало бы и ему свою орду на Казимира двинуть. И нажива ему бу¬дет, да и от меня большие поминки. А то, не дай бог, король поль¬ский и литовский на помощь Ахмату бросится.

—    Снесусь, великий князь,— сказал Чурилов.— Гришку моего через Дон за товарами в Кафу пошлю, и все будет исполнено.

Дьяк Васька Мамырев, видя, что князь более к нему не обра¬щается, вышел. Иван Васильевич расстегнул застежку на плече, сбросил корзно на лавку, снял меч, положил его поперек кресла. Сам сел за стол, на лавку, облокотись, подпер руками подбородок и долго глядел на Чурилова усталым взглядом.

— Мудрая у тебя, Никитушка, голова, бывал ты всюду, мно¬

го знаешь — скажи мне: прав ли я в своих думах и деяниях? И по¬нимаешь ли ты, чего я хочу?

—      Один бог твои помыслы знает, Иван Васильевич.

—      Тяжко мне, мыслями не с кем поделиться. Не верю никому... сыну своему не верю. Вот ты слышал бояр: советы мне давали. Ты думаешь, ради меня? Нет, ради себя. Ежели я в сече или в поло¬не загину, кто им за ихнюю солонину и просо расчет даст? Никто. Вот они меня и жалеют. А на отчизну, на народ им наплевать. Сын мой в душе меня трусом чтет... А ему что надобно? Ему славу рат¬ную давай, ему лавры князя Дмитрия Донского спать не дают. А того, глупец, не понимает: Куликовская битва не умом, а кровью выиграна. Еще слабее, бескровнее Русь после этой битвы стала. А я этого не хочу. Боле двадцати лет я ночей не досыпаю, не до¬едаю, не допиваю — отчину свою креплю, правдой и неправдой во единое государство собираю.