—      Ты только что палил,— говорит Василько и отводит протя¬нутую Митькину ладонь. Тот прячет пистоль, из которого вьется дымок, за спину и делает удивленные глаза:

—      Вот те Христос — подхожу после всех,— клянется он и сно¬ва протягивает руку...

У Ивашки своя забота — Андрейка. Играть на гуслицах прият¬но, только человеку этого мало. Батя вывел сына к скале, подо¬брал ему клынч полегче, заставляет рубить кусты. Пусть рука при¬выкает к сече, наливается силой и твердостью. Обещает дать вы¬стрелить из мушкета!

...Через три дня Ивашка сказал атаману:

—      Не пора ли круг созвать? Скоро Семен Чурилов уедет. При нем бы поговорить с ватагой надо.

Сокол сказал «добре», и на следующий день после полудня объ¬явлен был круг.

На поляне народу — яблоку негде упасть. Приоделись ватаж¬ники в новую одежонку. У многих на головах каски с перьями, как у кафинских стражников. Пояса у всех, и на каждом висит сабля или шпага. Ожили, отдохнули — шумят.

Атаман вышел на середину тихо, неожиданно. За атаманом встали Ивашка и Семен Чурилов, рядом трое котловых: Кирилл с Днепра, Грицько-черкасин и Федька Козонок.

—     Открываю круг, други мои! — громко сказал атаман.— Дав¬но мы с вами совет не держали, а потолковать больно надо.— Василько помолчал немного и уже тише и спокойнее заговорил:

—     Вспоминаю я, ватажники, как мы весной из цепей мечи ко¬вали, как о волюшке-вольной думали. Было нас мало тогда, а ору¬жия так и совсем не было. Зато злости в сердце было столько — на татар с голыми руками полезли бы, за свободу зубами горло рвать были готовы. Теперь ватага выросла. Мечи, сабли, шпаги — у каждого. У иных вон пистоль да мушкеты. Теперь мы — сила! И я хочу спросить вас, ватажники, отчего при этой-то силе речей у нас про свободу, про судьбу свою не слышно. Может, я один по¬винен за всех думать?

—     Не с того начал, атаман! — крикнули из толпы.

—     Про волю не меньше тебя думаем!

—     Дальше слушайте. Впереди слово ваше. Был я на той не¬деле в Кафе, посмотрел, как люди живут. Хоть и говорят, что го¬род тот торговый да вольный, одначе простому народу в нем ды¬шать совсем не дают, а насилью и поборам конца нет. Только лю¬ди там не ждут, когда богатеи совсем их задушат,— собираются всех жирных поубивать, дворцы и храмы ихние дымом пустить. И у нас, лесных людей, они допомоги просят.

—     А ежели мы не пойдем? — крикнул кто-то.

—     Без нас обойдутся,— вместо атамана ответил Ивашка.— Они своего добьются! Станут вольными людьми и без нас!

—     Ты, Ивашка, не кричи,—спокойно возразил ему Кирилл.— Тут криком не поможешь. И атамана перебивать негоже. Говори, Василько, что и как.

—     Люду разного в Кафе живет много. Есть рыбаки, есть наем¬ные работники, много матросов, мастеровых и также людей тор¬говых. Среди них нашего русского православного народу тоже не¬мало. И всем им, русским ли, фрягам ли или иным языкам, от бо¬гатых и вельможных нет житья. Мы с Ивашкой среди тех людей побывали и порешили пойти вместе с ними.

—     Нас бы спросить не мешало!— громко произнес Грицько.

—     Ты не понял меня, Грицько. Мы с Ивашкой только сами за себя ответ давали, а не за ватагу. А сейчас вам говорим: если сог¬ласны— пойдемте с нами, если нет — выбирайте другого атамана, а нас, ради бога, из ватаги отпустите.