—     Видит бог...

—     Я не знаю, что видит бог, но нашему аллаху стало извест¬но, эти червонцы в твоем поясе. И не только эти... Ладно, ладно. Я ведь не упрекаю. Я только хочу сказать, что делаю для тебя много, а ты для меня очень мало. А теперь я скажу тебе самое главное, ради чего я приехал в твой дом. От моих верных людей стало известно мне, что завтра в городе начнется калабаллык. Вос¬станут грязные скоты, хаммалы[5] и прочий сброд. И поведет их ка¬питан Леркари.

—     Твои верные доносители, мой хан, говорят неправду. Капи¬тан Леркари более недели тому ушел со своим кораблем в Геную и, может быть, теперь сидит в плену у турок. Ему вряд ли удастся проскочить проливы. А без него плебеи не начнут.

—     На все воля аллаха. А вдруг они поднимут оружие?

—     На свою голову. Не проходит ни одного лета без того, чтобы чернь не волновалась. У нас, слава всевышнему, есть множество способов обуздать бунтовщиков. Кой-какие меры мы уже при¬няли.

—     Слыхал ли ты о разбойнике Соколе? Говорят, у него под рукой пятьсот человек. Он тоже обещал прийти завтра в город.

—     Я этому не верю. О Соколе я слышу с самой весны, но ни¬кто ни разу не видел его ни в нашем городе, ни в окрестностях.

Менгли разгневался. Ему, чьи слова священны,— не верят! Стоит ли дальше вести разговор? Он хотел помочь кафинцу, как другу, а тот... пусть же теперь сам выкручивается.

—     Пусть судьба решит то, что неподвластно решать людям. Давай будем веселиться.

Поздно вечером Менгли-Гирей оставил город и ускакал со сво¬ими верными аскерами по направлению к Солдату.

Горожане провожали осенний праздник. На улицах бродили пьяные стражники, стучали тупыми концами копий в ставни до¬мов — приказывали гасить свет. У городских ворот, уже закрытых на ночь, дремали, навалившись на алебарды, захмелевшие по¬стовые.

День 14 октября уходил в ночь, пошатываясь от хмеля, устало¬сти и веселья.

* * *

Подрумянилась закатом светлая цепь горных вершин. К ночи румянец блекнет, горы становятся алыми, с фиолетовым налетом.;

За городскими предместьями — мелкий лес вперемежку с не-} ровными прогалинами и холмами. С бугров рваными хвостами; сбегают глубокие овражки. Столетиями вымывали их бурные дож¬девые потоки, с каждым годом становились они глубже и извили¬стее.

На дне самого длинного оврага расположил атаман людей. Сам поднялся на холм. Перед ним открылись очертания крепост¬ных стен, церквей и мечетей.

К Соколу подошел Ивашка с Андрейкой. Мальчонка испод¬лобья взглянул на атамана.

—      Привел к тебе ватажника,—сердито произнес Ивашка.— Ослушался приказа. Велено оставаться у Камня, а он вон где!

—      И ослушался,— дерзко ответил Андрейка.— Дед Славко оставлен — он слепец, Полиха — девка, а я? Нешто я не мужчина? Я тоже за правду биться хочу, коли ватажником меня чтете.

—      Что ж, когда-нибудь начинать надо, пусть привыкает к се¬чам малец,— сказал Сокол Ивашке.

В эту минуту в городе зазвонили к вечерне. Сначала встрепе¬нулась одна церковь, потом другая, и скоро над берегом и морем тоскливо и монотонно поплыл вечерний звон. Защемило у атама¬на сердце предчувствием недоброго.

—      Тяжко у меня на душе,—сказал он Ивашке.— И не хочу скрывать — города этого боюсь. Неведом он нам, и это самое страшное. Когда мы ходили на Хатыршу, я вел туда ватагу, как домой, потому в неволе там провел немалое время.