Ребус обратил внимание на паузу после «людям». Каллис чуть было не сказал «оружие», но слово не выговорилось. И он назвал случай в Порт‑Эдгаре школьной историей», вместо того чтобы говорить о стрельбе. Значит, травма все еще сказывается.

– Ты по‑прежнему ходишь на сеансы к психоаналитику? – спросил Ребус.,

Каллис фыркнул:

– Пользы – целый вагон!

На самом деле психоаналитиком она, конечно, не была, как не было и сеансов лежания на кушетке, и откровений насчет мамочки. Но Ребус с Каллисом превратили это в шутку. Шутливый тон облегчал обращение к этой теме.

– По‑видимому, бывают случаи и более тяжелые, чем со мной, – сказал Каллис. – Есть парни, которые не могут ни авторучки в руку взять, ни бутылочки с соусом – все им напоминает… – Он осекся.

«…пистолет»,  – мысленно закончил за него Ребус. Все им напоминало пистолет.

– Чертовски странная вещь, если подумать, – продолжал Каллис. – Я про то, что ведь мы приучены бояться, знаем же, что такое может быть, правда же? А потом вдруг кто‑то, вроде меня, реагирует так, что возникает проблема.

– Проблема возникает, когда вся жизнь меняется, Энди. Ты что, соусом чипсы полить не можешь?

Каллис похлопал себя по животу.

– Да нет, ты бы ничего и не заметил.

Улыбнувшись, Ребус поставил стакан на диванный валик и откинулся на спинку дивана. Он думал о том, знает ли Энди, что левый глаз его дергается, а голос слегка дрожит. Почти три месяца прошло с тех пор, как он оставил службу, взяв отпуск по болезни. До этого он числился патрульным офицером, но прошедшим особую выучку владения оружием. Во всем графстве Лотиан и Пограничном крае таких профессионалов, как он, было раз‑два – и обчелся. Заменить каждого было непросто. В Эдинбурге существовала только одна моторизованная группа быстрого реагирования.

– А что твой доктор говорит?

– Какое имеет значение, что он говорит? Все равно меня не пустят обратно без целой кучи испытаний и проверок!

– Ты боишься провалиться?

– Я боюсь, что буду признан годным.

После этих слов они погрузились в молчание и стали смотреть на экран. Передавали, как показалось Ребусу, очередной конкурс на выживаемость: группу экстремалов, которых с каждой неделей становилось все меньше.

– Ну, расскажи же, что там у нас происходит, – попросил Каллис.

– Да там… – Ребус мысленно перебирал варианты ответа. – Строго говоря, ничего особенного.

– Не считая истории в школе?

– Не считая, конечно. Ребята все о тебе спрашивают.

Каллис кивнул:

– Иногда и заглянет какой‑нибудь чудак.

Ребус наклонился вперед, опершись на колени:

– Ты не собираешься возвращаться, а?

Каллис устало улыбнулся:

– Ты же знаешь, что нет. Говорят, что это стресс или что‑то в этом роде. И теперь я инвалид.

– Сколько лет прошло, Энди?

– С тех пор как я вступил в ряды? – Каллис в задумчивости вытянул губы. – Пятнадцать. Пятнадцать с половиной.

– И за все это время только один несчастный случай! И тебя он так перевернул? Да его и несчастным случаем‑то назвать нельзя.

– Погляди на меня, Джон, хорошенько, ладно? Заметил что‑нибудь? Что руки дрожат? – Он поднял руку, демонстрируя это Ребусу. – Что сосуд на веке пульсирует? – Для наглядности он прикоснулся к глазу поднятой рукой. – Это не я прошусь в отставку, это мое тело! Подает предупредительные сигналы, а ты советуешь не обращать на них внимания! Знаешь, сколько вызовов у нас было в прошлом году? Почти триста.