Музыка. Такая оглушительная в этой мертвой тишина леса. Мелодия жизни. Вскинул голову, глядя на Марианну. Вот так выглядит чудо? Хочется спросить. Нужно спросить. А я не могу. Ничего не могу. Только чувствую, как растягиваются губы в улыбку.

«Слышу тебя. Слышу. Дьявол… я тебя слышу!»

Оно откликается. Бьёт ножкой прямо в центр моей ладони. А у меня от этого толчка горло перехватывает, и в груди так непривычно больно становится.

«Я с тобой. Я рядом».

Оно успокаивается. Оно довольно. Маленькое сердце под моими пальцами успокаивается. Тепло больше не обжигает, оно пульсирующим шаром вертится в руках, согревая.

А мне его стиснуть в ладони хочется, чтобы удержать, не дать потухнуть. Чтобы продолжать сердцебиение слышать. Вот как звучит чудо.

Губами по ткани платья, лаская это тепло. Вбирая его в себя губами. Нежно-голубая энергия. Зарождающаяся жизнь. Она пульсирует совсем рядом со мной, и я зажмуриваюсь, чтобы увидеть, как переливается голубой разными оттенками, окрашивая воздух вокруг нас, рассеивая тот мрак, в котором тонула комната.

Чувствуя, как Марианна зарылась ладонями в мои волосы. Молча.

Снова в её глаза, ощущая, как печёт в горле. Я не знаю, что сказать. Я впервые не знаю, что сказать. Будто забыл слова. Буквы.

Притянуть её к себе на пол, опуская перед собой. Носом по скулам, по шее, впиваясь пальцами в затылок.

— Но как… Дьявол, Марианна, как?

Сцеловывая остатки напряжения с её кожи, продолжая лихорадочно касаться водопада волос.

* * *

Мне вспомнилось, как при страшной засухе, когда все живое сгорает от палящих лучей солнца, самые жуткие звери у водопоя забывают о том, что они хищники, и не трогаю добычу.

Так и я сейчас… я была той самой добычей, которая неотрывно смотрела, как жуткий зверь жадными глотками выпивает нашу бесконечность. Для него это стало шоком… Я никогда не видела Ника таким. Он растерялся. Растерялся до такой степени, что у него дрожал подбородок и ладони вздрагивали каждый раз, когда наша дочь пинала нас обоих. Я бы могла в этот момент простить ему всё… вот за это выражение лица, за этот сумасшедший блеск в синих глазах, за этот трепет и трогательную нежность в каждом прикосновении. Наверное, так реагируют на чудо, когда видят его собственными глазами. Опустился на колени, и я невольно зарылась пальцами в его волосы, пока он слушал нашу девочку, пока говорил с ней. Я знаю, что говорил… я ощущала это по её толчкам.

Могла бы простить… если бы не трое других детей, которых он обрёк на погибель. Если бы не Сэми застрявший в ловушке. Если бы не предательство Ника, променявшего нас на другие блага… хотя именно в этот момент я готова ему снова поверить. Так лгать невозможно.

Потянул меня к себе вниз, и я покорно опустилась на пол, чувствуя, как трется об моё лицо, щека к щеке, вниз, по шее, как впивается пальцами в мой затылок.

Он дрожит… И я дрожу. Потому что мне невыносимо больно понимать, насколько это скоротечно.

Обхватила его лицо ладонями, чтобы видеть этот восторг. Считывать его голодным взглядом и на какие-то минуты опять ощущать себя счастливой.

— А как обычно получаются дети, Николас Мокану?

Провела языком по губам и одновременно большим пальцем по его чувственной нижней губе. С ума сойти, но даже сейчас, даже в этой невыносимой и ужасной ситуации каждое прикосновение к нему обжигало пальцы.

* * *

на сдержался. Улыбнулся в её губы. Улыбнулся, чувствуя, как в груди то самое тепло разливается. От него. Или от неё. От ребёнка. От моего ребёнка. Это тепло всё выше. К самому сердцу. Согревая до костей.