Я собиралась обратиться к нему с пылкой мольбой, но с моих губ не сорвалось ни слова. Не было бы преувеличением сказать, что в логове дьявола Патрия Мерседес утратила дар речи.

– Должен признаться, я был немного удивлен, узнав, что вы хотите встретиться со мной, – продолжал Пенья. Я понимала, что мое молчание начинает его раздражать. – Донья Патрия, я человек занятой. Что я могу для вас сделать?

И тут все, что было у меня на душе, вырвалось наружу вместе со слезами. О заметке в газете про помилование несовершеннолетних, о моем мальчике, которому совсем недавно, уже в тюрьме, исполнилось восемнадцать лет, о том, что я гадала, может ли Пенья хоть что-нибудь сделать, чтобы моего сына отпустили.

– Это дело не входит в сферу моих полномочий, – соврал он.

Тогда-то меня и осенило. Да, этот дьявол казался могущественным, но я наконец поняла, что мои силы превосходят его могущество. И тогда я воспользовалась ими. Наполнив свое сердце молитвой, я направила ее на заблудшую душу, которую видела перед собой.

– Этот приказ поступил сверху, – продолжал он, начиная заметно нервничать. Пальцами капитан рассеянно теребил пластмассовый брелок на связке ключей – картинку-переливашку с изображением фигуристой брюнетки. Под определенным углом она становилась обнаженной. Я пыталась не отвлекаться и продолжала молиться без остановки.

«О Господи, смягчи его дьявольское сердце. – И дальше – то, что было сложнее всего признать: – Ибо он тоже один из твоих детей».

Пенья отложил связку ключей с убогой картинкой, взял телефонную трубку и набрал номер. Его тон сменился с обычного агрессивно-лающего на услужливо-мягкий – видимо, он разговаривал с кем-то из главного управления в столице.

– Да-да, генерал, совершенно верно.

Я гадала, дойдет ли дело до моего вопроса. И дело дошло, причем Пенья стелил так гладко, что от меня это почти ускользнуло.

– У меня тут в кабинете… есть одно дельце, – он громко рассмеялся сказанному на другом конце провода. – Нет, не совсем то дельце.

И тут он рассказал о моей просьбе.

Я сидела, сцепив руки на коленях. Не уверена, что я молилась так же усердно, как внимательно слушала, пытаясь по каждой паузе и интонации Пеньи оценить шансы на успех своего прошения. Может быть, из-за того, что я так пристально за ним наблюдала, со мной начала происходить странная вещь. Дьявол, которого я привыкла в нем видеть, исчез, и на мгновение, словно на той самой картинке-переливашке, я увидела на его месте толстого мальчишку-переростка, который стыдился того, что пнул кота и оторвал крылья бабочкам.

Должно быть, я выглядела озадаченной, потому что, как только Пенья повесил трубку, ему пришлось привлечь мое внимание.

– Что-то не так?

– Нет-нет, – быстро сказала я, склонив голову. Мне не хотелось быть назойливой и напрямую спрашивать его, что он выяснил. – Капитан, можете ли вы дать мне хоть каплю надежды?

– Дело в работе, – энергично сказал он, вставая, чтобы со мной попрощаться. – Я дам вам знать, если мне удастся что-то выяснить.

– ¡Gracias, ay, muchas gracias![204] – твердила я, и это была не просто благодарность.

Капитан слишком долго держал мою руку, но на этот раз я не спешила ее отдернуть. Мне было ясно: я больше не была его жертвой. Я могла потерять все земное, но мой дух горел ярко. Теперь, когда на него пролился свет моего духа, этот бедный слепой мотылек не мог перед ним устоять.

Пришло время сказать ему, чем я ему отплачу:

– Я буду молиться за вас, капитан.

Он неловко засмеялся.

– Зачем?

– Это единственное, что у меня осталось, – сказала я, выдерживая его взгляд. Я хотела дать ему понять: мне известно, что он прибрал к рукам нашу землю.