* * *

Мы всё ждали, а недели шли. С церковных кафедр зачитали второе, а потом и третье пастырское послание. Режим ответил полномасштабной войной против церкви. В газетах началась кампания за отмену привилегий Ватикана. Заявлялось, что католическая церковь больше не должна иметь особого статуса в нашей стране. Священники только сеют смуту. Их обвинения против правительства ложны. В конце концов, наш диктатор управлял свободной страной. Возможно, чтобы доказать свою правоту, Трухильо даровал все больше и больше помилований и разрешений на посещение заключенных.

Почти каждый день я приносила к портрету свежие цветы и задерживалась у него для небольшого разговора. Я пыталась представить, что это тоже мой сын – трудный ребенок, которого нужно наставить на путь истинный.

– Ты же знаешь не хуже меня, что гонения на церковь не принесут тебе ни капли пользы, – убеждала я его. – А кроме того, подумай о своем будущем. Тебе уже шестьдесят девять, ты уже не весенний цыпленок, и очень скоро ты окажешься там, где вовсе не ты устанавливаешь правила.

Потом, перейдя к более личным вопросам, я напоминала ему о помиловании, о котором просила.

Но ничего не происходило. Или Пенья забыл о своем обещании, или – упаси Господь! – с Нельсоном случилось что-то ужасное. Снова потянулись тяжелые дни и бессонные ночи. Лишь мысль о том, что не за горами Пасха, заставляла Патрию Мерседес мириться с происходящим. Бутоны на огненных деревьях должны были вот-вот распуститься.

А на третий день Он воскрес…

Записки от девочек продолжали поступать. Из намеков, которые Мате удавалось вставить между строк, я по крупицам собирала то, что им пришлось пережить в тюрьме.

Они просили прислать им еду, которая не портится, – значит, они постоянно были голодны. Бульонные кубики и соль – тюремная еда была безвкусной. Аспирин – они простужались. Эфедрин – давала о себе знать астма. Цереген – значит, у кого-то была слабость. Мыло – значит, могли мыться сами. Дюжину небольших распятий? Это я никак не могла взять в толк. Одно или два – понятно, но зачем дюжину?! Я считала, что они чувствовали себя спокойнее, когда просили книги. Хосе Марти для Минервы (стихи, а не сборник очерков) и блокнот с ручкой для Мате. Швейные принадлежности для обеих, а еще недавние мерки детей. Ай, pobrecitas[205], они так скучали по своим малышам.

Когда мне случалось провести время у дона Бернардо с доньей Белен по соседству, я думала о том, как бы я хотела, чтобы мой рассудок растворился в прошлом, как у этой женщины. Тогда я вернулась бы туда, назад, к самому началу – правда, не вполне понимала, к началу чего именно.

* * *

В конце концов, когда я почти оставила надежду, к нам на своем большом роскошном белом «Мерседесе» приехал Пенья. Вместо униформы на нем была нарядная гуаябера с вышивкой. Бог ты мой, личный визит.

– Капитан Пенья! – поприветствовала я его. – Прошу вас, проходите в дом, там прохладно. – Я специально помедлила у входа, чтобы он заметил свежие цветы под портретом. – Могу я угостить вас ром-колой? – Я бесстыдно изливала на него поток слов.

– Не утруждайте себя, донья Патрия, не нужно, – он указал на кресла на веранде. – Здесь тоже приятная прохлада. – Он бросил взгляд на дорогу, где остановилась машина и в нее забрались ночные гости семьи Мирабаль.

В тот момент я поняла, что этот визит был важен для него не меньше, чем для меня. Я слышала, что у него были трудности с нашим домом – я никогда не назову это ранчо как-нибудь иначе. Все campesinos[206] разбежались, а среди соседей не нашлось никого, кто был бы готов помочь. (А чего он ожидал? В этих местах жили сплошные Гонсалесы!) Но если его увидят за разговором с доньей Патрией, то будут думать, что я не виню его за нашу потерю.