За нами в машине дона Бернардо ехали мама, дядя Чиче и его сын Бланко, молодой полковник армии. Мы хотели продемонстрировать силу – наших самых уважаемых родственников. Деде осталась дома с детьми. Это была моя первая поездка за пределы провинции Сальседо за три месяца. Настроение у меня было почти праздничное!

В последнюю минуту Норис пробралась в пикап и никак не желала вылезать.

– Я хочу поехать за братом, – упрашивала она срывающимся голосом. Я не смогла заставить себя выгнать ее из машины.

Так получилось, что от всеобщего волнения мы потеряли друг друга из виду на дороге. Позже мы узнали, что у поворота на Констансу у старого «Плимута» дона Бернардо спустила шина, а когда Бланко пошел ее менять, в багажнике не оказалось ни домкрата, ни запаски. Зато, рассказала мама, там была целая библиотека. Дон Бернардо признался, что спрятал в машине книги, поскольку донья Белен в порыве рассеянного исступления вздумала их уничтожить, уверенная, что среди страниц спрятаны любовные письма мужа.

Нам пришлось вернуться, чтобы разыскать вторую машину, поэтому до Национального дворца мы добрались всего за несколько минут до назначенного времени. Мы помчались по ступеням парадной лестницы – их было не меньше сотни. В узких туфлях на каблуке, доставшихся мне от Деде, я забралась на свою личную Голгофу, предложенную Господу в обмен на свободу моего Нельсона. На входе мы прошли досмотр, потом было еще два обыска во дворце. Это была личная Голгофа моей бедной Норис. Всем известно, как девочки в этом возрасте воспринимают любое внимание к своему телу, а тут нас ощупывали с ног до головы самым бесцеремонным образом. Наконец нашу компанию повел по коридору нервный маленький сотрудник, который все время поглядывал на часы и подгонял нас жестами.

Во всей этой суете я не могла ни на минуту остановиться, чтобы хоть немного подумать. Но теперь я начала беспокоиться, что наш приз уйдет у нас из-под носа в последнюю минуту. Хозяин определенно собирался наказать нас, семейство Мирабаль. Как когда-то с ученой степенью Минервы, он ждал, пока я не обниму своего Нельсона, чтобы тут же заявить: «Кажется, ваша семья слишком хороша, чтобы принимать помилования. Мне очень жаль. Придется оставить мальчика здесь».

Я не могла допустить, чтобы меня одолели страхи. Я мысленно уцепилась за стук каблучков новых туфель моей девочки, цокающих рядом со мной. Мой розовый бутончик, свет моих очей, моя драгоценность. Внезапно мое сердце чуть не остановилось. Ай, Dios mío![214] О чем я только думала, взяв ее с собой! Всем же было известно, что с каждым годом старому Козлу подавай девушек все моложе и моложе! Я же предложила себя жертвенным агнцем за Нельсона. Уж точно не мою девочку.

Я сжала руку моей Норис.

– Не отходи от меня ни на шаг, слышишь? Не пей ничего, что бы тебе ни налили, и не соглашайся идти ни на какие вечеринки.

– Мама, что ты такое говоришь? – ее нижняя губа задрожала.

– Ничего, золотце мое. Ничего. Просто будь рядом.

Это было все равно что просить жемчужину не показываться из материнской раковины. Всю дорогу по этим бесконечным коридорам Норис крепко держала меня за руку.

Мне нужно было ее прикосновение не меньше, чем ей мое. По этому длинному коридору ко мне неслось мое прошлое, мощный поток воспоминаний, увлекающий меня за собой, пока я изо всех сил старалась не отставать от нервного человечка. И вот мы уже спешим на роковой прием в честь Дня открытия Америки: Минерва и Деде, Педро и папа, Хаймито и я, и ничего плохого еще не случилось. И вот я уже поднималась к храму Пресвятой Девы в Игуэе и скоро впервые услышу ее голос. И вот я уже невеста, торжественно идущая по центральному проходу храма Святого Иоанна Богослова двадцать лет назад, собираясь выйти замуж за мужчину, с которым мы родим наших дорогих детей. Дороже моей жизни.

* * *

Нас завели в торжественный зал для приемов с бархатными креслами, на которые никто не посмел бы сесть, даже если его пригласят, а нас и не пригласили.