Двадцать четыре женщины едят, спят, пишут, учатся, пользуются ведром – и все это в комнате площадью двадцать пять на двадцать моих шагов. Я исходила ее вдоль и поперек много раз, можешь мне поверить. Штанга посередине комнаты очень кстати: мы вешаем на нее вещи и сушим полотенца, и она как бы делит комнату на две части. Хотя в таком ужасном месте теряешь стыд очень скоро.

У нас, политических, койки на восточной стороне, поэтому мы попросили остальных, чтобы юго-восточный угол был нашим. Минерва сказала, что, за исключением закрытых собраний, любая может присоединиться к нашим занятиям и обсуждениям, и многие так и сделали. Постоянными гостями у нас стали Магдалена, Кики, Америка и Миледи. Еще иногда приходит Динора, но обычно для того, чтобы нас покритиковать.

Ах да, забыла сказать. Наш четвероногий друг Мигелито[216]. Прибегает всегда, когда появляются крошки.

Двадцатое марта, воскресенье (59 дней)

Сегодня я отстояла очередь, чтобы забраться на ведро и смотреть в наше окошко. Все, что я видела, расплывалось, потому что в глазах все время стояли слезы. Мне так хотелось оказаться там, на улице.

Машины проносились мимо нашего окна: на восток – в столицу, на север – в сторону дома. Еще там был осел, навьюченный мешками с бананами, и мальчишка с хлыстом, который пытался заставить его сдвинуться с места. Еще сновала туда-сюда куча полицейских фургонов. Я пыталась вобрать в себя каждую деталь, так что потеряла счет времени. Тут кто-то дернул меня за тюремную робу. Это была Динора, которая все время ворчит, что мы, «богатенькие дамочки», думаем, что мы лучше остальных – отбросов общества, как она говорит.

– Хватит тут стоять, – отрезала она. – Ты не одна в очереди.

А потом произошло самое трогательное. Магдалена, видимо, заметила, что я плачу, и сказала:

– Я отдаю ей свою очередь.

– И я свою, – добавила Миледи.

Кики тоже предложила свои десять минут, и у меня появилось еще полчаса, чтобы постоять на ведре, если захочу.

Конечно, я тут же слезла с ведра, потому что вовсе не хотела никого лишать законных десяти минут наслаждения миром. Но меня очень воодушевила щедрость этих девушек, которых я когда-то считала ниже себя.

Двадцать первое марта, понедельник (60 дней)

Я все время упоминаю девочек из камеры.

Должна признать, что чем больше времени провожу с ними, тем меньше меня волнует, за что они сюда попали или какое у них происхождение. Важно то, что у человека внутри. Какими качествами он обладает.

Моя любимица – Магдалена. Я называю ее нашей маленькой птичьей кормушкой. Все приходят и клюют-клюют-клюют, берут у нее все что хотят, а она с радостью все это раздает. Свою порцию сахара, свою очередь у раковины, свои невидимки.

Не знаю, за что ее посадили, здесь действует что-то вроде негласного кодекса вежливости: никто никому не задает вопросов – хотя многие девочки сами разбалтывают свои истории. Магдалена о себе особо не распространяется, но у нее тоже есть маленькая дочка, и поэтому мы всегда говорим о наших девочках. У нас здесь нет с собой ни одной фотографии, но мы подробно описали друг другу наших малышек. Ее Амантина, похоже, просто куколка. Ей семь лет, у нее карие глаза (как у моей Жаки) и светло-каштановые кудряшки, которые раньше были совсем русыми! Странно… ведь сама Магдалена довольно смуглая, и волосы у нее совсем непослушные. За этим явно кроется какая-то тайная история, но я постеснялась прямо спросить, кто отец Амантины.

Двадцать второе марта, вторник (61 день)

Вчера ночью у меня был срыв. Мне так стыдно!

Это произошло прямо перед отходом ко сну. Я лежала на своей койке, как вдруг услышала громкий крик: «¡Viva Trujillo![217]» Может, из-за этого крика, а может, до меня наконец дошло все происходящее, но мне начало казаться, что стены сдвигаются, и было такое паническое чувство, что я никогда, никогда отсюда не выберусь.