На следующий день мы проснулись знаменитыми. На первой полосе газеты El Caribe были помещены две крупные фотографии: на одной Норис подавала руку улыбающемуся Хозяину («Юная нарушительница смягчает сердце Хозяина»), на другой стояла на коленях я, сложив руки в молитве («Благодарная мать молится за своего Благодетеля»).

Глава 11

 Мария Тереса

Март–август 1960 года

Шестнадцатое марта, среда (55 дней)

Я только что получила блокнот. Теперь Сантикло приходится быть очень осторожным и проносить всего по паре вещей каждые несколько дней.

Он говорит, что после второго пастырского послания меры безопасности усилили.

Здесь нам, мол, даже безопаснее, чем на свободе, там бомбы взрываются и все такое.

Он пытается нас подбодрить.

Но неужели он действительно считает, что нам здесь безопаснее? Может, и да, все-таки он служит в гвардии и все такое. Но нас, политических, можно уничтожить просто так, без лишних разбирательств. Краткий визит в Сороковую – вот и все что требуется. Достаточно взглянуть на Флорентино и Папилина – но тут мне лучше остановиться. А то мне опять плохо будет.

Семнадцатое марта, четверг (56 дней)

Самое ужасное – это страх. Каждый раз, когда я слышу шаги по коридору или звук ключа в замке, мне хочется свернуться калачиком в углу, будто я раненое животное, и поскуливать, мечтая о безопасном месте. Но я знаю, что если сделаю это, то поддамся самой слабой части себя и во мне останется еще меньше человеческого. А это именно то, чего они хотят. Да, они хотят именно этого.

Восемнадцатое марта, пятница (57 дней)

Так приятно предавать свои мысли бумаге. Как будто на будущее, чтобы когда-нибудь держать отчет.

До этого я просто процарапывала палочки на стене контрабандным гвоздем. По одной палочке на каждый день, линия за неделю. Это был единственный доступный мне способ вести записи, помимо тех, что я вела у себя в голове, где все запоминала и хранила.

К примеру, день, когда мы здесь оказались.

Нас вели по коридору мимо мужских камер. Мы выглядели ужасно: грязные, непричесанные, опухшие от сна на жестком полу. Мужчины начали выкрикивать свои клички, чтобы сообщить нам, кто еще жив. (Мы отводили глаза, потому что все они были голыми.) Я внимательно прислушивалась, но так и не услышала: «Паломино vive![215]» Я стараюсь не думать об этом: мы не расслышали много имен, потому что охранники начали бить по решетке дубинками, заглушая крики мужчин. Тут Минерва запела национальный гимн, и его подхватили все: и мужчины, и женщины. За это ее отправили в карцер на неделю.

Остальные женщины-политзаключенные попали в камеру по размеру не больше маминых гостиной и столовой вместе взятых. Мы были потрясены, когда увидели, что нас ждут еще шестнадцать сокамерниц. Это были неполитические. Проститутки, воровки, убийцы – и это только те, кто рассказывал о себе.

Девятнадцатое марта, суббота (58 дней)

Три железные стены, укрепленные болтами, железные прутья вместо четвертой стены, железный потолок, цементный пол. Двадцать четыре железные койки, по двенадцать с каждой стороны, ведро, крошечная раковина под маленьким окном у самого потолка.

Добро пожаловать домой.

Мы находимся на третьем этаже (так нам кажется), в конце длинного коридора. Камера № 61 выходит на юг, на дорогу. Луч и еще несколько парней находятся в камере № 60 (рядом с постом надзирателей), а камера № 62 с другой стороны от нас предназначена для неполитических. Парни оттуда обожают грязные разговорчики через стену. Некоторые девушки ничего не имеют против, так что большинство из них заняли койки вдоль той стороны.