Я стонала, тряслась всем телом и звала маму, чтобы она забрала меня домой.

Слава Богу, Минерва вовремя заметила, что со мной происходит. Она легла рядом, и обняла меня, и говорила что-то нежное, и напоминала мне обо всем том, ради чего мне стоило жить и быть терпеливой. И я постепенно успокоилась, слава Богу.

Здесь такое постоянно происходит. Каждый день и каждую ночь случается по крайней мере один срыв – кто-то обязательно теряет самообладание и начинает кричать, рыдать или стонать. Минерва говорит, что лучше не сдерживать себя, но сама она никогда не следует этому совету. Другой выход – заморозить свои чувства, никогда не показывать, что у тебя на душе, никогда не выдавать, что думаешь. (Так делает, например, Динора. Девчонки даже дали ей кличку «Тюремщица».) И вот однажды ты выйдешь на свободу и обнаружишь, что заперла свои чувства на ключ и утопила его так глубоко в сердце, что его уже не выудить оттуда.

Двадцать третье марта, среда (62 дня)

Я здесь учу совершенно новый язык, так же как в нашем подпольном движении. Мы дали кодовые имена всем надзирателям. Обычно это какая-то особенность тела или черта характера, которая позволяет мгновенно понять, чего от них ожидать. Кровавый Хуан, Бритва, Волосатик. Я никак не могла понять только кличку Мелкий. «Это человек, громадный, как неподъемный шкаф. Почему вы назвали его Мелкий?» – спросила я Магдалену. Она объяснила, что, по словам тех, кто знает наверняка, у него проворные пальцы, но слишком мелкий – хвастаться нечем.

Каждый день мы получаем «список покупок» на специальном шифре, который отстукивается по стене. Бананы сегодня стоят пять сентаво за штуку (крошечные коричневые); кусок льда – пятнадцать сентаво; одна сигарета – три сентаво; бутылка молока, наполовину разбавленного водой, – пятнадцать сентаво. Здесь продается все – все, кроме свободы.

Кодовое название этих «привилегий» – черепаха, так что если хочешь купить что-то из списка, то говоришь дежурному охраннику, что хотела бы вылить немного воды на черепаху.

Сегодня я вылила целое ведро и на деньги, которые через Сантикло передала нам мама, купила по порции маниоки каждой девушке в нашей камере. Десять сентаво за несвежую порцию – я даже не смогла доесть свою.

Двадцать четвертое марта, четверг (63 дня)

Время от времени нас водят вниз, в комнату для допросов. Меня водили всего дважды. Оба раза я была так перепугана, что охранникам пришлось вести меня под руки. Там у меня, естественно, случился приступ астмы, и я едва могла вздохнуть, чтобы произнести хоть слово.

Оба раза мне задавали грубые вопросы о подполье, о моих знакомствах и о том, откуда нам доставляли боеприпасы. Я говорила, что уже сказала все, что знаю, а они угрожали тем, что могут сделать со мной, с Леандро, с моей семьей. Во второй раз даже особо не угрожали, только заметили вскользь, мол, как жаль, что такой милой леди придется состариться в тюрьме. И лишить себя… (Дальше шла куча непристойностей, не буду их здесь приводить.)

Кого они часто туда водят – так это Сину и Минерву. Нетрудно понять почему. Они всегда противостоят этим парням.

Как-то раз Минерва вернулась с допроса, смеясь. Оказалось, что допросить ее специально приехал лично сын Трухильо, Рамфис, так как Трухильо заявил, что Минерва Мирабаль – мозг всего движения.

«Я очень польщена, – язвила она. – Но мой мозг недостаточно велик, чтобы руководить такой серьезной операцией».

Это заставило их побеспокоиться.

Вчера случилось нечто ужасное с Синой. Ее отвели в камеру, где были заключенные-мужчины, все голые. Охранники сорвали с нее одежду у них на глазах. Потом они издевались над Маноло, посадив его на ведро и подначивая его: «Ну же, лидер, выдай свое революционное послание!»

«И что он сделал?» – спросила Минерва, ее голос был полон гордости и возмущения.