«И что он сделал?» – спросила Минерва, ее голос был полон гордости и возмущения.

Он встал, выпрямился, насколько мог, и провозгласил: «Товарищи, мы потерпели неудачу, но мы не побеждены. Смерть или свобода!»

Это был единственный раз, когда я видела, чтобы Минерва плакала в тюрьме. Когда Сина рассказала эту историю.

Двадцать пятое марта, пятница (64 дня)

В пять утра Кровавый Хуан начал стучать по решетке железным прутом: «¡Viva Trujillo![218]» Так грубо нас будят. Никакого шанса ошибиться, где находишься, – ни на минуту. Я закрыла лицо руками и заплакала. И так начинается каждый день.

Не дай Бог Минерва увидит – сразу выдаст одну из своих нотаций о боевом духе.

Была моя очередь опорожнять ведро, но Магдалена предложила сделать это за меня. Все были ко мне так добры и во всем меня выручали, потому что у меня сильно болел живот.

Перед chao[219] Минерва предложила нам спеть национальный гимн. Перестукиваясь с соседней камерой, мы узнали, что наши «серенады» действительно помогают поднять боевой дух мужчин. Охранники уже даже не пытаются это пресекать. «Что мы делаем плохого? – вопрошает Минерва. – На самом деле, мы проявляем патриотизм: желаем доброго утра своей стране».

Сегодня мы спели «Adiós con el corazón»[220], так как Мириам и Дульсе выходят на свободу. Большинство девочек плакало.

В итоге меня вырвало моим же chao. В последнее время мой желудок может вывести из равновесия все что угодно. Впрочем, ему вряд ли требуется дополнительный повод, чтобы отторгнуть водянистую жижу, которой нас кормят. (Фу, там иногда попадаются такие мерзкие желейные сгустки, что бы это могло быть?)

Двадцать шестое марта, суббота (65 дней)

У нас только что была наша «мини-школа», которую Минерва упорно проводит каждый Божий день, кроме воскресенья. Говорят, Фидель занимался тем же самым, когда сидел в тюрьме на острове Пинос, так что нам тоже приходится учиться. Минерва начала с того, что почитала нам Хосе Марти, а потом мы все вместе обсудили, что, по нашему мнению, означают его слова. Я была мыслями далеко, все думала о своей Жаки: научилась ли она ходить, прошла ли сыпь у нее между пальчиками, – и тут Минерва спросила, что я думаю. Я сказала: пожалуй, соглашусь со всеми. Она просто покачала головой.

Потом мы, политические, собрались в нашем углу и повторили три главных правила:

Никогда им не верь.

Никогда их не бойся.

Никогда ни о чем их не спрашивай.

– Даже Сантикло? – спросила я. Он так добр ко мне. Да и ко всем нам вообще-то.

– Особенно Сантикло, – сказала Сина. Не знаю, кто из них жестче, Минерва или она.

Обе они предостерегали меня от излишней привязанности к врагу.

Двадцать седьмое марта, воскресенье (66 дней)

Вчера вечером Сантикло принес нам остатки маминой посылки. Там было немного вигорекса. Может, теперь мой живот успокоится. Нюхательные соли тоже должны помочь. Мама с Патрией превзошли себя. У нас есть все, что нужно, и даже кое-какие предметы роскоши. Конечно, если Минерва все это не раздаст.

Она говорит, что мы не желаем создавать в нашей камере классовую систему – имущих и неимущих. (Не желаем? А как же тот случай, когда Тини дала Диноре немного dulce de leche[221] в оплату ее услуг, а та ни с кем не поделилась ни каплей, даже с Мигелито?)

Минерва произнесла свою обычную речь, мол, Динора – жертва нашей порочной системы, которую мы помогаем разрушить, угощая ее молочной помадкой.

Так что каждая съела по шоколадке и по кусочку помадки во имя революции. Ладно хоть этот блокнот полностью принадлежит мне.