Я спорила с ней по всем пунктам. Это напомнило мне другой случай, когда Минерва хотела объявить голодовку. Я тогда сказала: Минерва, мы и так постоянно полуголодные, чего еще тебе надо?

Она взяла меня за руки и сказала: «Мате, тогда делай то, что ты считаешь правильным».

Конечно, все закончилось тем, что я тоже объявила голодовку. (Слава Богу, Сантикло тайком подсовывал мне шоколадные конфеты и кружки маниоки, иначе я точно умерла бы с голоду.)

В этот раз было то же самое: я хотела принять помилование. Но что мне было делать? Оставить Минерву, чтобы она стала мученицей в одиночестве?

Я начинаю плакать.

– Не могу это больше выносить, – говорю я Минерве. – Каждый Божий день моя малышка растет без меня.

– Перестань так думать, – отвечает Минерва. Она снова предлагает мне вместе сделать упражнение, где надо сосредоточиться на приятных мыслях, чтобы не впасть в отчаяние…

Заканчиваю, надо спрятать блокнот. Сюда идут с проверкой.

Второе апреля, суббота (72 дня)

Вчера здесь был жуткий переполох. Это привело к тому, что в коридоре возле нашей камеры появились дополнительные надзиратели, поэтому я не осмеливалась писать до вечера.

Минерва снова в одиночке, в этот раз на три недели.

Когда к нам в камеру пришли за распятиями, мы были к этому готовы, из-за того что происходило в стране.

Администрация тюрьмы назвала это заговором распятий. Минерва и Луч предложили, чтобы распятия носили все без исключения как символ солидарности. Патрия прислала нам дюжину маленьких деревянных распятий, которые дядя Пепе смастерил для тех, у кого их еще не было. Вскоре даже самые отчаянные падшие женщины стали носить крест на груди. Голые мужчины тоже, все поголовно.

Всякий раз, когда кого-то уводили «посетить» Сороковую или кто-то впадал в отчаяние и начинал кричать и плакать, мы хором запевали: «О Господь, когда начнется ураган, будь мне крепкой ладонью».

Так продолжалось целую неделю. Потом главный надзиратель по кличке Бритва обошел все камеры и объявил новые правила: больше никакого пения псалмов и никаких распятий. Теперь, после второго пастырского послания, о котором нам рассказал Сантикло, Трухильо был уверен, что священники хотят с ним расквитаться. Наши распятия и молитвы в их глазах свидетельствовали о заговоре.

Несчастный Сантикло и не такие уж несчастные Мелкий и Кровавый Хуан вошли к нам в камеру с четырьмя другими надзирателями, чтобы забрать наши распятия. Когда я отдала Сантикло маленький золотой крестик с моего первого причастия, который носила всю жизнь, он быстро подмигнул мне и сунул его в карман. Он хотел сохранить его для меня. Золотые распятия на хранении у Бритвы обязательно «терялись».

Все подчинились, кроме Минервы и Сины. Им удалось снять крестик с Сины, так как она стояла, выпрямившись по струнке и подняв подбородок. Но когда схватили Минерву, та начала брыкаться и размахивать руками. Кепка Сантикло пролетела через всю комнату, а Мелкий получил оплеуху по лицу. Когда в потасовку вмешался Кровавый Хуан, то остался с окровавленным носом.

Откуда у моей сестры такая безудержная смелость?

Когда ее вели по коридору, из одной камеры, мимо которой они проходили, раздался голос: «Бабочка не принадлежит только самой себе. Она принадлежит всей Кискее[223]!» Тут все забарабанили по решеткам, скандируя: «¡Viva la Mariposa!»[224] Слезы навернулись мне на глаза. Внутри меня словно расправило крылья что-то большое и могущественное.

Смелость, сказала я себе. И на этот раз я ее действительно ощутила.

[Вырванные страницы.]

Седьмое апреля, четверг (77 дней)

Сегодня я наконец увидела маму, Патрию и Педро – на расстоянии.