Двадцать шестое апреля, вторник (96 дней)

Сегодня Минерва отпустила меня из мини-школы, так что я могу наконец это записать.

Вот что произошло одиннадцатого апреля, в понедельник, в Сороковой.

[Вырванные страницы.]

Тридцатое апреля, суббота (100 дней)

После того, как потеряешь страх, самое трудное здесь – смириться с отсутствием красоты. Музыку послушать нельзя, никаких приятных запахов нет, ничего красивого, на что можно было бы смотреть, никогда не бывает. Даже лица, которые в обычной жизни можно было бы назвать хорошенькими, как у Кики, или красивыми, как у Минервы, потеряли свой блеск. Не хочется даже посмотреться в зеркало – боишься того, что увидишь. Для тех, кто все же захочет взглянуть, есть маленькое карманное зеркальце. Его прислала Деде, оно хранится в нашем тайнике. Пару раз я откапывала его – не для самолюбования, а чтобы убедиться, что я не исчезла, я все еще существую.

Двадцать пятое мая, среда (125 дней – осталось 1826 – Боже мой!)

Какое-то время не могла ничего писать. Просто сердце к этому не лежало.

В понедельник нам с Минервой предъявили обвинение. Я впервые вышла отсюда с того апрельского дня, тоже понедельника, который не хочу вспоминать, а Минерва – впервые с февраля, с тех пор как мы здесь оказались. Нам велели надеть уличную одежду, так что мы сразу поняли, что в Сороковую нас не повезут.

Я натерла волосы розовой водой и заплела в них ленту Сантикло, все время напевая песенку о лодке, которую так любит моя Жаки – каждый раз хлопает в ладошки. Я была настолько уверена, что нас отпустят! Минерва погрозила мне пальцем и напомнила о новом правиле, которое она добавила к трем остальным: не теряй надежды, но ничего не жди.

И конечно, она снова оказалась права. Нас отвезли в здание суда на наше смехотворное слушание. Там не было никого, кто мог бы представлять наши интересы, и мы сами не могли ни говорить, ни защищать себя. Судья сказал Минерве, что если она попытается еще раз заговорить, то он объявит это неуважением к суду, а срок наказания и штраф будут увеличены.

Пять лет и штраф в пять тысяч песо каждой из нас. Минерва просто рассмеялась, запрокинув голову. А я, понятное дело, склонила голову на грудь и заплакала.

[Вырванные страницы.]

Пятнадцатое июня, среда (Я решила прекратить считать – это слишком удручающе!)

Мой дневник лежит в нашем общем тайнике, все вырывают из него страницы, когда им нужна бумага. Я не возражаю. Много дней ничего не имело значения.

Минерва говорит, что я подавлена, это вполне оправдано. Новый срок плюсом к тому, что я уже пережила. Она прочитала мои записи о том дне и хочет, чтобы я рассказала ОАГ (если они когда-нибудь приедут) о том, что произошло в Сороковой. Но я не уверена, что смогу это сделать.

– Тебе нечего стыдиться! – пылко заявляет Минерва. Она лепит скульптуру с моего лица, так что я должна сидеть смирно.

Да, теперь администрация поощряет нас снова взяться за хобби, ОАГ за ними следит. Минерва занялась скульптурой – это в тюрьме-то, кто бы мог подумать! Она попросила маму принести ей гипс и инструменты. После каждого сеанса Сантикло полагается их забирать, но он к нам по-прежнему снисходителен и на многое закрывает глаза.

Итак, теперь у нас в тайнике есть пара небольших скульптурных скальпелей и другая контрабанда: нож, швейные ножницы, карманное зеркальце, четыре гвоздя, напильник и, конечно же, этот diario[225].

– Для чего нам весь этот арсенал? – спрашиваю я Минерву. – Что мы будем с ним делать?

Мне иногда кажется, что революция стала для Минервы чем-то вроде привычки.

Двадцать четвертое июня, пятница, здесь жарко, как в аду

У нас появились две новые надзирательницы – женщины. Минерва считает, что их приставили к нам, чтобы произвести впечатление на ОАГ деликатностью тюремной системы по отношению к женщинам-заключенным.