Педро, напротив, все не унимался и жаждал праздновать победу. Так уж повелось: стоит ему испытать какую-то сильную эмоцию, он знает только один способ ее выразить, если я рядом.

Он овладел мной, и через несколько недель я поняла, что беременна. Поскольку задержка наступила все в том же январе, мне нравится думать, что Рауль Эрнесто начал свой долгий путь на эту землю в первый день этого полного надежд нового года.

* * *

Когда я сказала Педро, что у меня не было этих дней уже два месяца, он ответил:

– Может, они у тебя уже совсем прекратились, как думаешь?

Как я уже говорила, прошло уже тринадцать лет, с тех пор как я понесла в последний раз.

– Давай попробую туда проникнуть и посмотреть, что там творится, – сказал он, ведя меня за руку в спальню. Наш Нельсон ухмыльнулся. Он уже все понимал про сиесты.

Прошел еще один месяц, и эти дни у меня снова не наступили.

– Педро, – сказала я, – я беременна, это точно.

– Как это может быть, мами? – дразнил меня он. – Да нам уже к внукам пора готовиться. – Он кивнул на наших взрослых сына и дочь, которые играли в домино, подслушивая наши секреты.

Норис соскочила со стула.

– Ай, мами, неужели правда? – Скоро ей должно было исполниться пятнадцать, она наконец выросла из кукол, и уже через два, три, может, десять лет родит собственных детей. (Впрочем, всем известно, что современные женщины никуда не торопятся, взять хотя бы Минерву!) Но Норис была как я, она хотела всецело посвятить себя призванию и в своем нежном возрасте только и мечтала о том, чтобы раствориться в детях.

– Почему бы тебе не обзавестись собственным ребеночком? – дразнил ее Нельсон, будто тыкая палочкой в то место, где сестра уже тысячу раз просила не трогать, потому что ей было больно. – Может, Марселино хочет стать папочкой?

– Прекрати! – повысила голос Норис.

– Прекрати, – передразнил ее Нельсон. Иногда я дивилась, как может мой сын встречаться с женщиной, а потом приходить домой и так безобразно издеваться над сестрой.

Педро нахмурился.

– Если этот Марселино еще раз к тебе подойдет, мало ему не покажется.

– Помогите мне придумать имя, – попросила я, используя ребенка, чтобы отвлечь их от глупой перебранки.

Я посмотрела на свой живот, будто ожидая, что Господь написал имя на моем хлопковом домашнем платье. И тут я почувствовала, будто Его язык заговорил у меня во рту. Сама по себе я никогда даже не подумала бы назвать сына в честь революционеров.

– Эрнесто, – сказала я. – Я назову его Рауль Эрнесто.

– Эрнесто? – переспросила Норис, состроив гримасу.

Но у Нельсона загорелись глаза, так что мне стало не по себе.

– Для краткости будем звать его Че.

– Че! – воскликнула Норис, зажав нос. – Что это вообще за имя такое?

* * *

Как я уже сказала, у меня во рту, должно быть, заговорил язык Господа, потому что тогда я жутко испугалась. Не за себя, а за тех, кого любила. За своих сестер – Минерву, Мате, – иногда я по-настоящему мучилась из-за страха за них, но теперь они жили на расстоянии, поэтому я заслоняла солнце пальцем и предпочитала не видеть свет вокруг себя. За Педро я не волновалась. Я знала, что он всегда будет держать одну руку в земле, а другую – где-то на мне. Он не попадет в беду, если меня не будет рядом.