– Но Минерва, твой ребенок… – начала я и увидела, что она сама мучается этой жертвой, которую, по ее убеждению, она должна была принести. Тогда я добавила: – Я с радостью позабочусь о моем крестнике!

Манолито улыбнулся и с готовностью перешел ко мне в руки. Как приятно было держать его на руках, как собственного малыша, до появления которого оставалось пять месяцев. Тогда-то я и сообщила Минерве, что беременна и что будет мальчик.

Она была так рада за меня. Так рада! Потом ее обуяло любопытство.

– С каких это пор ты заделалась в гадалки и предсказываешь, что будет мальчик?

Я пожала плечами. Но потом привела ей лучшую причину, какую могла.

– Я уже и имя выбрала для мальчика.

– И как ты собираешься его назвать?

Тогда я поняла, что подняла эту тему, чтобы показать ей, что я с ней – хотя бы в душе.

– Рауль Эрнесто, – сказала я, наблюдая за ее лицом.

Она долго не спускала с меня глаз, а потом сказала очень просто:

– Я понимаю, что ты хочешь держаться подальше от неприятностей, и я это уважаю.

– Когда-нибудь, если придет время… – ответила я.

– Время придет, – сказала она.

* * *

Минерва и Маноло начали каждую неделю приезжать из Монте-Кристи в Охо-де-Агуа, почти через весь остров, с одного конца на другой. Теперь, когда бы их ни остановила гвардия, у них был отличный предлог для путешествий. Они навещали своего приболевшего сына в доме Патрии Гонсалес в Конуко. В Монте-Кристи слишком жарко, там почти пустыня, и их врач прописал для мальчика более здоровый климат.

Каждый раз, когда они нас навещали, из столицы к нам приезжал Леандро, а из Сан-Франсиско – этот кудрявый человек, Нино, и его милая жена Дульсе. Они встречались с Кукой, и Фафой, и еще одним человеком, по имени Мариен, и время от времени обращались друг к другу вымышленными именами. Им было нужно место для собраний, и я предложила им встречаться на нашей земле. Между рощами какао-деревьев и платанов была подходящая небольшая поляна. Педро поставил туда несколько плетеных кресел и подвесил гамаки под тростниковой крышей, это было место для отдыха работников и сиесты в самое жаркое время дня. Минерва и ее товарищи сидели там часами и разговаривали. Один или два раза шел дождь, я пригласила их зайти в дом, но они отказались, зная, что это была лишь вежливость с моей стороны. И я была благодарна им за то, что они меня оберегали. Если бы нагрянула СВР, мы с Педро могли поклясться, что ничего не знали об этих собраниях.

Сложности возникали, когда Нельсон приезжал домой из школы. Он горел желанием участвовать во всем, что бы ни замышляли его дяди. Только из уважения ко мне, я уверена, они держали его на расстоянии. Но делали это мягко, по-товарищески, чтобы не уязвить гордость молодого человека. Они то отправляли его принести еще льда или cigarrillos[148], то говорили: «Прошу тебя, Нельсон, hombre[149], ты мог бы отогнать машину к Джимми и разобраться, что случилось с радиатором? Ведь нам еще гнать обратно в столицу сегодня ночью». Один раз они отправили бедного мальчика до самого Сантьяго забрать аккумуляторы для коротковолнового передатчика.

Когда он вернулся в тот день, я спросила его:

– Что у них там происходит, Нельсон? – я и так знала, но хотела услышать, что было известно ему.

– Ничего особенного, мама, – сказал он.

Но потом тайна, которую он хранил, стала больше, чем он мог вместить в себя. За несколько дней до наступления июня он наконец доверился мне.

– Они ждут его в следующем месяце, – прошептал он. – Вторжения, да! – добавил он, когда увидел взволнованное выражение на моем лице.

Но знаете, почему это выражение там появилось? Я вам скажу.