Гостевой дом для паломников располагался на выезде из деревни, у тропы, вьющейся по склонам усеянных цветами холмов. Когда мы приехали, campesinos[154] вышли из своих хижин на нас поглазеть. Симпатичные люди с золотой кожей и светлыми глазами, они смотрели на нас с опаской, будто до нас по этой дороге проезжал кто-то совсем не такой добрый. Мы приветствовали их, и падре де Хесус объяснял, что мы паломники, так что они могут обращаться к нам с просьбой упомянуть их пожелания в наших молитвах. Они молча таращили на нас глаза и мотали головой.

Каждой из нас досталось по узкой комнатке с койкой, распятием на стене и фонтанчиком со святой водой у входа. Я так ликовала, будто нас поселили во дворце. Наши собрания и трапезы проходили в большом просторном зале с огромным панорамным окном. Я садилась спиной к ослепительному виду, чтобы не отвлекаться от Его Слова на Его же Творение. На рассвете и на закате, в полдень и в полночь мы собирались в часовне и читали молитвы вместе с монахинями.

Мое давнее стремление жить религиозной жизнью вновь пробудилось. Я чувствовала себя устремленной ввысь, от причастности к чему-то высшему у меня кружилась голова, я словно была переполненным фонтаном с водой, льющейся через край. Слава Господу, у меня в утробе был ребенок, который напоминал мне о той жизни, которую я давно уже выбрала для себя.

* * *

Это случилось в последний день нашего пребывания в гостевом доме.

Четырнадцатое июня – мне никогда этого не забыть!

Вся наша группа собралась в большом зале на наш полуденный cursillo[155]. Брат Даниэль рассказывал о последнем известном нам эпизоде из земной жизни Марии, ее Успении. Наша Пресвятая Богородица попала на небеса телом и душой. Что мы об этом думали? Все высказывались по очереди: каждый заявлял, что это огромная честь для простого смертного. Когда очередь дошла до меня, я сказала, что это всего лишь справедливо. Если наши души могли быть преданы вечной славе, то и наши трудолюбивые материнские тела явно этого заслуживали. Я похлопала себя по животику и подумала о маленьком существе, укрывшемся в мягких тканях моей утробы. Мой сынок, мой Раулито. Мне страстно захотелось поскорее увидеть его. Теперь, без Манолито на руках, который чуть утолял это желание, мне хотелось этого еще сильнее.

И тут произошло нечто невообразимое: мне показалось, что Его Царство наступило – прямо здесь, на крыше нашего гостевого дома. Взрывы один за другим стали сотрясать воздух. Дом содрогался до самого основания. Окна разбились вдребезги, в зал повалил дым с жутким запахом. Брат Даниэль кричал:

– Дамы, ложитесь на пол, накройте головы складными стульями!

Естественно, я могла думать только о том, чтобы защитить нерожденного младенца. Я пробралась к небольшой нише, в которой стояла статуя Матери Милосердия, и, моля о прощении, опрокинула ее вместе с пьедесталом. Звук падения статуи заглушил громовой взрыв снаружи. Я заползла в нишу задом, держа в руках складной стул, прикрываясь им спереди. Все это время я не переставала молиться Господу, чтобы он не послал мне в испытание еще раз потерять ребенка.

Обстрел закончился быстро, но мне показалось, что хаос продолжался несколько часов. Я слышала стоны, но, когда опустила стул, в задымленном зале ничего не смогла разглядеть – дым разъедал глаза. Вдруг я поняла, что обмочилась от страха. Боже, молилась я, Господи Боже, пронеси чашу сию.

Когда дым наконец рассеялся, я увидела на полу кучи обломков и стекла, повсюду в ужасных позах лежали люди. Одна из стен рухнула, а мозаичный пол был весь искорежен. На том месте, где прежде было окно, зияла рваная дыра, а видневшийся за ним склон горы превратился в кромешный ад.