В конце концов наступила зловещая тишина, прерываемая лишь звуками отдаленных выстрелов и падающей с потолка штукатурки. Потом падре де Хесус собрал всех в самом защищенном углу, где мы оценили потери. Слава Господу, раны были не такими серьезными, как показалось сначала, – лишь небольшие порезы от разлетевшихся осколков стекла. Мы разрывали подолы платьев на полоски и перевязывали самые тяжелые раны. Потом для поднятия морального духа брат Даниэль прочитал вместе с нами молитву. Когда мы услышали, что стрельба снова приближается, то продолжили молиться, ни на секунду не прерываясь.

Раздались крики, и по склону к нам побежали четверо… нет, пятеро мужчин в камуфляжной форме. За ними следовали те самые крестьяне, которых мы видели по обочинам дороги, когда ехали сюда, и больше дюжины гвардейцев, вооруженных мачете и пулеметами. Преследуемые пригибались к земле и продвигались перебежками из стороны в сторону, направлялись к гостевому дому, чтобы найти укрытие.

Наконец они добрались до открытой террасы. Я отчетливо видела их окровавленные и отчаянные лица. Один из них был тяжело ранен и прихрамывал, у другого на лбу был повязан платок. Третий крикнул двум другим, чтобы они оставались там, один из них повиновался и бросился на террасу.

Но второй, похоже, не услышал его, поскольку продолжал бежать в нашу сторону. Я вгляделась в его лицо. Это был мальчишка не старше Норис. Наверное, поэтому я выкрикнула: «Ложись, сынок! Ложись!» Его глаза встретились с моими как раз в тот момент, когда пуля попала ему прямо в спину. Когда жизнь покидала его, я увидела, что на его молодом лице замерло выражение удивления, и подумала: «Боже мой, он же один из нас!»

* * *

С той горы я спускалась совсем другой женщиной. Возможно, у меня было прежнее миловидное лицо, но теперь я несла в себе не только своего ребенка, но и этого мертвого мальчика.

Моего сына, родившегося мертвым тринадцать лет назад. Моего сына, убитого несколько часов назад.

Я проплакала всю дорогу, пока мы спускались с горы. Я смотрела в затянутое паутиной трещин окно изрешеченной пулями машины на братьев, сестер, сыновей, дочерей, на всех и каждого, на всю мою человеческую семью. Потом я попыталась поднять глаза на нашего Отца, но не смогла разглядеть Его Лицо из-за темного дыма, укутавшего вершины гор.

Я заставила себя молиться, чтобы не плакать. Но мои молитвы скорее были похожи на затевающуюся ссору.

Господи, я не хочу сидеть сложа руки и смотреть, как умирают мои дети, даже если Ты в Своей великой мудрости так решишь.

* * *

Они встретили меня по дороге в город: Минерва, Мария Тереса, мама, Деде, Педро, Нельсон. Норис плакала от ужаса. Именно после этого я заметила в ней перемену, будто ее душа наконец созрела и начала собственный путь. Когда я вышла из машины, она побежала ко мне, раскинув руки, как человек, увидевший воскресшего из мертвых. Услышав по радио новости об обстреле, все они были уверены, что меня уже нет в живых.

Нет, Патрия Мерседес вернулась, чтобы рассказать им все. Чтобы рассказать все.

Но говорить я не могла. Я была в состоянии шока, я оплакивала того погибшего мальчика.

На следующий день все газеты написали: в горах погибло сорок девять мужчин и мальчиков. Мы видели, как спаслись четверо, и ради чего? Их ждали только пытки, о которых я даже думать не хочу.

Шесть дней спустя мы узнали, что пляжи к северу от нас настигла вторая волна сил вторжения. Мы видели, как низко летели самолеты, похожие на шершней. А потом мы прочитали в газетах, что корабль, на борту которого было девяносто три человека, разбомбили до того, как он успел причалить к берегу; еще одному, с шестьюдесятью семью повстанцами на борту, удалось причалить, но армия с помощью местных campesinos[156] выследила бедных мучеников.

Я не вела счет тем, кто умер. Я держала руку на животе, сосредоточившись на том, кто был живым.