– Какой пиздесь… – выразила наши общие мысли Сэкиль.

– Сходили, блядь, покушать, – добавила Натаха.

***

– Как ты думаешь, они совсем умерли? – спросила Натаха, пока мы несли тела Абуто и Сэмми на этаж морозильник. – Или проснёмся утром, а они снова с нами, как и не было ничего?

– Не знаю. Здесь вообще нет никакой логики.

– Ири мы её не видим, – сказала Сэкиль. – Потомусто у нас память прохая. Дазе пока мы не теряри её носью, всё равно помнири не всё. Сто происходит? Как мы сюда попари? Кто мы?

– Да, Сека права. Нихрена мы толком не помнили, только круг койка сортир столовая койка. Вечный цикл.

– По крайней мере, цикл мы поломали. Теперь будет что то другое.

– Казется, я узе об этом зарею.

На холодном этаже уже не так холодно. Стены покрылись толстой шубой инея. Нас в одних рубашечках прихватывает ощутимо – но не тот лютый мороз, что был раньше.

– Логично, – констатировала Натаха, сгружая тело Сэмми на то же место, куда мы не так давно клали труп Васятки. Его там, кстати, не оказалось, хотя я бы не удивился. – Мы взорвали «горячую» часть, значит, холодная нагреется.

Я уложил рядом худую и лёгкую Абуто. Её смерть не отзывалась во мне какой то трагической потерей. И не потому, что я ожидал её увидеть живой (и не вспомнить о её смерти) завтра. А потому что… Кстати, почему?

– Такое ощущение, что всё не всерьёз, – ответила на мой невысказанный вопрос Натаха. – Как будто это не имеет значения. Словно всё ненастоящее – и смерть, и жизнь.

– Ты осень права, Натаса, – сказала Сэкиль. – Осень осень. Ты дазе не понимаес, как ты права.

– Что то вспомнила? – спросил я.

– Только осюсение. Не понимание. Это неправирьно, и знасит, невазно. Не знаю. Казется, сто дорзна знать, но не знаю.

– Пойдёмте, холодно тут, – Натаха коротко кивнула убитым, как бы прощаясь, и мы оставили их одних.

***

Прозвучит цинично, но мы вернулись на «горячий» этаж, разогрели еду и оттащили её на свой. И тяжёлые неудобные контейнеры напрягли нас больше, чем лежащие там тела. Права Натаха – нет ощущения реальности. Я думаю, это потому, что нет нормальной памяти. Мы – это то, что мы помним. А здесь все воспоминания – как многократно переписанная аналоговая аудиозапись. Каждый раз чуть чуть теряешь в качестве, а в конце концов всё тонет в шумах и помехах. Не поймёшь толком, что это было, – парадная речь? Песня? Сказка? Может, это кто то спьяну неприличный анекдот рассказал, а ты вслушиваешься, как дурак, смысл жизни там ищешь.

Стасик попытался было залупиться, но, посмотрев на нас, измазанных чужой кровью и пахнущих порохом, заткнулся сам.

– Их больше нет, – это всё, что я ему сказал.

И хватит с него. Патронов осталось всего ничего – вот это проблема. А Стасик… Да хер с ним.

Заперлись на складе, уселись на кроватях. В помещении осталась одна рабочая лампа, она неприятно гудит и ещё более неприятно мерцает. Темновато и неуютно, мы сидим, прижавшись друг к другу. Нам хреново, а вместе чуть легче. Абуто и Сэмми были нам… Да никто. Мы и сами то себе никто.