– Я всё постирара, Кэп, – захлопала она раскосыми глазами. – Всё мокрое!

– Зачем пришла? – спросил я, стараясь не смотреть ниже лица.

– Ну посему вы такой бука? – засмеялась Сэкиль. – Я сюствую, сто вы рады меня видеть!

Ну, местами рад, факт. У организма свои резоны. Может, и правда, запереть сейчас дверь да завалить её в койку. Она явно не против. Так, так, хватит этих мыслей, а то потом не успокоюсь.

– Что рассказала вам сёрная зенсина, Кэп?

Ах, вот зачем она пришла.

– Ничего пока. Пусть отдышится.

– Вы зе позовёте меня с ней говорить?

– Я подумаю над этим.

– Это знасит «нет», я знаю. Посему вы мне не доверяете, Кэп?

– Не в тебе дело, Сэкиль. Извини.

– Если вам сто то будет надо – сто угодно! – я рядом.

– Я знаю, Сэкиль, спасибо.

– Сто угодно, Кэп! – напомнила она и удалилась, как была, в моей рубашке.

Надо на ночь майку постирать, авось к утру высохнет.

– Кэп! – заглянула Натаха. – Чернявая хочет с вами перетереть.

– Оклемалась?

– Здоровей здорового. Вроде худая, смотреть не на что, а живучая. Что ей сказать?

– Ничего. Сам зайду. Посторожи снаружи, чтобы никто уши под дверь не просунул.

– Не вопрос. Оторву любому.

– Не сомневаюсь.

– Абуто. Меня зовут Абуто.

– Меня тут называют Кэп.

– Это не настоящее имя?

– Хватит и такого.

– Ты спас меня, спасибо.

– Обращайся.

– Чего ты хочешь?

– Расскажи, как ты оказалась в такой заднице?

Вечером я сижу и вывожу тонким маркером по подклеенному к гармошке летописи листу бумаги:

«Абуто как я – всё забывает ночью. К вечеру вспоминает, но такое, что лучше бы не помнить. Из важного – утверждает, что тут есть нечто вроде пожарной лестницы…»

В дверь тихонько поскреблись. Я убрал рукопись в стол и сказал: «Открыто».

Чёрт, она ведь даже не красивая! Худая, безгрудая, с широким носом и толстыми негритянскими губами. Мне никогда не нравились негритянки, у них непривычная внешность и странный запах. Но трахались мы как безумные, как осатаневшие от воздержания кролики, как дорвавшиеся, как последний раз в жизни. На полу, на кровати, на столе, стоя, сидя и лёжа. Её мокрая чёрная кожа блестела в темноте, сияли белые зубы и белки глаз. Она стонала, плакала и хохотала. Наверное, я тоже. Не помню. Это было какое то безумие. Мы так и не сказали друг другу ни слова, а потом она ушла.

Я несколько минут пытался отдышаться, потом достал летопись, чтобы внести сие грехопадение в анналы, и тут меня обресетило.

Здравствуй, жопа, новый день.

Глава 4. Аспид

Everything’s got a moral, if only you can find it.

Lewis Caroll. Alice in Wonderland

Марта. Боль моя, позор и слабость. Я думал, рождение сына всё поменяет. Чёрта с два. Уже через год – гастроли, и она пропадает со связи. Потом объявляется, признаётся в измене, рыдает, кается, просит прощения, говорит, что дура и сожалеет. Прощённая, устраивает мне секс марафон, ходит по квартире голая, клянётся в любви. Потом исчезает снова. Какие то мужики, какое то безумие, ночные пьяные звонки, рыдания – и возвращение. Сколько раз это повторялось? Не считал.

– Я люблю и ненавижу тебя, – призналась она в последнюю нашу встречу. – Не могу без тебя жить и не могу жить с тобой.