– Ну что ж, теперь у Игоря Геннадьевича развлекуха будет.

– Для него-то понятно, что развлекуха, а для нас – тюремный режим. Пользоваться своими телефонами нам запретили. Их вообще нельзя держать на рабочем месте. Но у меня ребенок маленький с бабушкой остается, а случись чего, она до меня дозвониться не сможет! И это еще не все. Работать мы должны только в форменных рубашках. Но надевать жилетки, пусть и тоже форменные, мы не имеем права. Вот уж это-то зачем? Что за идиотские правила?

– Такое чувство, что наше медицинское руководство сразила эпидемия самодурства. Будто соревнуются они, кто наиболее бредовые требования выдвинет.

– Да и пусть самодурствуют. А мы все теперь переходим на одну ставку. Больше никаких подработок. Вот пусть как хотят, так и выкручиваются. А ведь я-то раньше, как дура, больничные не брала. У меня гинекологические проблемы очень серьезные, но к врачу почти не ходила. Мучилась, а все равно работала. Но вот теперь все, хватит, больше никакой самоотверженности не будет.

– Да, полностью согласен. Ну что ж, Леночка, желаю вам терпения! Надеюсь, что эта эпидемия пройдет и здравый рассудок восторжествует!

– Нет, Юрий Иваныч, это неизлечимо.

Так, да это что ж такое-то? Вызов дали в восемь ноль шесть! Вообще непонятно, как такое могло получиться. Ведь общеизвестная болячка на спад пошла, уже не стало столь бешеного количества обращений. И все равно, взяли и всучили с утра пораньше непрофильный вызов. В общем ладно, поедем к мужчине тридцати семи лет, которому плохо и причина этого неизвестна. Что-то в последнее время зачастили такие поводы. А потому едем и не знаем на что нарвемся.

На лице больного были ярко видны беспокойство и страдание. Движения угловатые и какие-то дерганные.

– Я когда вас вызывал, не сказал настоящую причину, побоялся, что не приедете. Все дело в том, что я на <название> подсел. С алкоголем завязал, но теперь меня эта зараза не отпускает.

Да, отвратная штука. Ведь этот препарат вызывает зависимость, не уступающую по силе наркотической. Но, как ни странно, он не отнесен ни к наркотикам, ни к психотропам, ни даже к сильнодействующим. Тем не менее, он продается строго по рецептам. По своему лечебному действию, таблетки совершенно безобидны. Это всего лишь ноотроп с успокаивающим эффектом. А вот после длительного приема в больших дозах более шести недель, развивается сильнейший синдром отмены, так называемая «ломка». И, как правило, больные не могут самостоятельно справиться с таким состоянием.

– Что вас сейчас беспокоит?

– Страшно мне, пипец как! Меня аж трясет от страха! Такое чувство, что сейчас что-то ужасное должно случиться. Выть и орать хочется! Да, а еще у меня руки стали плохо работать, в пальцах чувствительность пропала. Я даже рубашку не могу застегнуть. Аппетита вообще нет, за два дня только три копченых мойвины съел.

– А давно ли вы его принимаете?

– Месяцев семь примерно.

– Да, неслабо. Вам бы надо в наркологический стационар.

– Не могу я к наркологу. Денег у меня нет, а если бесплатно обратиться, то сразу на учет поставят.

– Жалко, конечно. Мы сейчас вас покапаем, конечно, но от единственной капельницы большого толка не будет.

– Да это понятно, но, может, хоть чуть-чуть полегче будет.

Ну что ж, покапали мы его. Вот только это одноразовое лечение, как слону дробина. Не сломит оно зависимость. А это значит, что под влиянием непрекращающейся абстиненции плюнет на все и опять побежит в аптеку. Но даже если он выдержит все муки и избавится от токсической кабалы, то ее последствия останутся с ним навсегда. Здесь я подразумеваю токсическую полинейропатию, устранить которую полностью вряд ли получится. Так что, скорее всего, руки у него как следует не заработают.

Вот и еще вызовок: перевозка из наркологического отделения в отделение острых психозов мужчины тридцати двух лет.