|
На бледном лице – испарина. Глаза закрыты, рот приоткрыт. Так, а вроде дыхание есть? Надел фонендоскоп, послушал сердце, а оно работает! Пусть и слабенько, но работает же! Давление есть – девяносто на сорок. Быстренько ЭКГ сделали. И там вместо мертвой изолинии – живая кардиограмма. Сатурация, конечно же, отвратительная, восемьдесят девять процентов. Григорий Василич принес из машины спасительный кислородный ингалятор.
– Ой, так она живая? – не веря своему счастью спросила дочь. – Ой, спасибо, спасибо вам! Сколь… – Так, погодите, погодите радоваться. Тут все еле теплится и на волоске висит. – Мужчины, милые, спасите ее, пожалуйста, спасите! – Все, что можем, все сделаем, – сдержанно ответил я. Но мне непонятно, как же вы ее за мертвую-то приняли? – Да как… Она побледнела и вроде как дышать перестала, затихла. – Ну так вы бы ее потрогали, потормошили! – Я ее за плечи потрясла, а она вообще никак не отреагировала! Послушал легкие, а там безобразие полнейшее: сплошняком хрипы да крепитация. Иван хоть и с трудом, но вену катетеризировал. Стали усиленно капать с глюкокортикоидным препаратом. Через некоторое время еще раз померили давление: сто десять на шестьдесят. Уже хорошо, это значит, что можно попытаться больную растормошить. – Мария Васильевна! Мария Васильевна, глазки открываем! Открываем глазки! – А… Ой… А чего такое? – Мама, мама, ты живая? – задала дочь замечательный вопрос. «Нет, доченька, мертвая! Просто с этого момента я – зомби и сейчас тебя съем! И зятька заодно!» – мысленно ответил я за больную. – Ничего, ничего, все в порядке! – успокоил я больную. – Сейчас в больницу поедем. – Ой, не надо! Не хочу я! – слабенько воспротивилась она. – Нет, надо! – ответил я. – И это даже не обсуждается! Дочь, преданно глядя на меня, спросила: – Ну теперь-то все нормально будет? – Извините, но никаких прогнозов давать не буду, – сдержанно ответил я. Не устану повторять, что реальные, а не киношные доктора, никогда не кидаются радужными прогнозами. И свезли мы ее в стационар с инфекционно-токсическим шоком. Теперь поедем к сорокалетнему мужчине, который без сознания лежит в подъезде дома. Под вопросом алкогольное опьянение. Хм, да тут и без вопросов понятно. В подъезде «хрущевки», на лестничной площадке между вторым и третьим этажами, действительно лежал прилично одетый господин средних лет. Рядом с ним стояли три женщины в домашней одежде и громко возмущались. – Вот видите, что творится? – спросила одна из них. – Это все потому, что домофон не работает! Теперь здесь вообще стал проходной двор! Увозите его куда хотите! – Так, сейчас разберемся, вам его не оставим, не беспокойтесь. Идите, пожалуйста! После волшебной нашатырки и закапывания в нос известного аналептического препарата господин начал подавать признаки жизни, но пока еще неразумной. После старательного тормошения, глаза полностью открылись и появилась человеческая речь: – А? Чего? А что такое-то? – Ну, уважаемый, это надо у вас спрашивать. Вы где живете-то? Адрес можете назвать? Назвал и оказалось, что живет он в соседнем доме и тоже в третьем подъезде. Ну и передали мы его из рук в руки супруге. Надо сказать, весьма сердитой: – Ну что, наотмечался? Совсем уже опустился, скорая пьяного привезла! – Да ладно уж, не ругайте его так сильно-то! Ну подумаешь, выпил человек! – вступился я за него. – Дааа? А ничего, что он уже целую неделю пьет? – Вы, главное, не бейте его! – А зачем бить? Просто не будет ему никакого Нового Года и все. |
