Встал я тяжело, сразу почувствовав отработанную смену.

   — Валентина Матвеевна, у меня к вам нижайшая просьба. Не говорите парню, что я побывал…

   Сколько живу, столько и дивлюсь человеческим качествам разным. Подлец, дурак, хамло, выжига… Не спешите. Махонькая точечка может все перевернуть наоборот.

   Наплел Эдик бригаде про родителей и автомобиль. Ложь, как говорится, в чистом виде. Да вот узнал я, что он четверых содержит, и стала эта ложь совестью. Стыдно ему просвою нужду сказать — вот и ложь. От совести она.8

   Из Эдиковой квартиры бежал я домой как нахлестанный. Будто звали меня криком-покриком. В переднюю ввалился шумно, с Марией не поговорил, есть пока не стал, умылся наспех… И в сыновью комнату.

   Генка давно сделал вид, что ничего не произошло. Будто не было разговора про деньги. А про мать Весты мы умолчали. Пробегала тут овца, да из чужого сельца.

   — Здорово, сынок!

   — Здравствуй, отец…

   Он в «комбайне» ковырялся. Этот «комбайн» сущая прорва. Как его Генка приобрел, так и возится с ним по сей день — хочет его поднять до высшего класса. Хотя машина ловит станции, вертит пластинки и записывает голоса, но, видать, Генка желает, чтобы «комбайн» ему еще кофе выдавал.

   — Как физическое самочувствие?

   — Нормально, отец.

   — Как работа?

   — Нормально.

   — Как женитьбины дела?

   — Нормально.

   Это «нормально» я терпеть не перевариваю. Или еще «нормалек». Вроде как барана спросил и он в ответ пробекал. Может, в другое время я бы тоже чего бекнул, но теперь меня жгло другое.

   — Как порешили с квартирой?

   — Комнату снимем.

   — А как Лидия Аркадьевна на это отозвалась?

   — Неважно отозвалась.

   — Ген, того…

   Я закашлялся и зафыркал, как непрогретый двигатель. Это меня совесть корежила. Да с чего же? Прав ведь я, а не дед Илья. Неужели совесть с правотой не с одного корня растут? Неужели совесть с правдой не в согласии? Неужели совесть посильнее? Ох, Эдик, Эдик…

   — Гена, я тут одну решалочку заново решил.

   — Что, отец?

   — Сколько денег-то нужно, говори…

   Сын глянул на меня странно, сперва для меня непонятно. Да я сразу раскумекал этот взор — ждал он как бы тигра. Ну, не тигра — какой уж я тигр, — но поджарого вепря. Авползла медуза осклизлая.

   — Спасибо, отец, не нужно.

   И вперил взгляд в злополучный «комбайн», будто ничего и не случилось, будто и не приметил моего упадшего вида, будто и не перешагнул я через себя…

   — Занял?

   — Нет, не занимал.

   — Чего у меня не берешь?

   — Не надо, отец.

   — Ты ведь просил.

   — А теперь передумал.

   — Обиделся все-таки…

   Генка еще раз глянул на меня пронзительно, но теперь уж не как на медузу склизкую, теперь как на поджарого вепря, в которого не худо бы пальнуть из ружьишка.