Ребят приучаю выходить кучно из проходной: коли вкалываем вместе, то и нечего ползти по одному. Прошли мы своей компанией метров пятьдесят — и рты по-разинули от явления пивного ларька народу. Какой-то умник смекнул соорудить его поближе к автопредприятию. Из любопытства мы подошли. Я, как бригадир, купил всем по кружке пива, апотом вертлявую пивную барышню попросил запомнить всех в личность и в дальнейшем никому этого мочегонного напитка не выдавать, включая и меня. Все позубоскалили. А Кочемойкин пробурчал что-то в том смысле, что мое бригадирство до пива не касаемо. Касаемо не касаемо, а ларек я ковырнуть пообещал, — не дело человеку нервы после работы испытывать. Мы-то все пойдем домой, а каково Матвеичу?

   На перекрестке порукопожатились и разошлись. А с Эдиком нам по пути до автобуса.

   — Скоро машину-то купишь?

   — Думаю, в следующем году, Фадеич.

   Раньше коли Эдик, то и стиляга. По одежде и наш сильно моден: просторная на нем шубейка до колен, вроде бы цигейковая, шапка меховая в два обхвата, на ногах индейские сапоги-мокасины. Но лицо худое, в обтяжку и скулы с черепом выпирают.

   — Эдик, отец у тебя кто?

   — Дипломат, уже второй год в Латинской Америке.

   — А мать?

   — Ученая, доктор наук.

   — По какой части?

   — Физик.

   — Ага, элементарные частицы, — понял я. — А чего ж ты при таких родителях подался в ремонтники?

   — А куда надо было, Фадеич?

   — Детки таких родителей идут по стопам или на тепленькие местечки.

   — Да ведь я тоже временно.

   — Знаю, намереваешься по отцовой линии.

   — Хочу поступить в Институт международных отношений.

   — Ага, понял я твою мечту, Эдик… Хочешь на собственной машине подкатить к институту, а?

   — Точно, Фадеич, — засмеялся Эдик, да и не засмеялся, а как бы зажмурился от удовольствия.

   А я прикидываю, Эдик уйдет в дипломаты, Валерка в какой-то изобретательский институт намыливается. Я пенсионного возраста, Матвеич на подходе. Николай-окрасчик хоть и старается, но стопроцентно все ремонтные специальности пока не охватил ввиду природной неграмотности. Василий-моторист из-за жены работает без смысла — ему хоть грузовик искупать, хоть слона подковать. Остается один Кочемойкин.

   — Эдя, а бригада как же?

   — Я еще поработаю.

   — Ну а как ты чувствуешь дальнейшее развитие бригады?

   — А у нее должно быть развитие?

   Глянул на меня искоса, но умно — лоб его широкий эмалированный светится от остатков мартовских снегов. Ну что я вижу-то в нем, кроме этого лба да шапки боярской? Чтознаю о нем, кроме хотения дипломатом сделаться? И копнул ли я поглубже своих соратников по ремонту, чтобы глядеть да видеть? Эх, бабка-ёжка, кривая ножка…

   — Эдя, смысл жизни как понимаешь?

   — Фадеич, тебе бы социологические опросы вести, — усмехнулся он.

   — А все ж таки?

   — До автобусной остановки не успею объяснить.

   — А ты в двух словах.

   — Было бы счастье, Фадеич, а без смысла жизни обойдемся.

   — Хорошо. А в чем счастье?

   Он прямо-таки засмеялся.