Раньше в храм каждый год отправляли по одному послушнику из числа тех, кто не принадлежит к кланам, и по одному от каждого клана. Не все они были молоды, но все хотели попасть в храм. В какие‐то годы новых послушников не посылали, ибо не находилось мужчин, желавших стать хранителями. Но с тех пор, как над Сейлоком нависло проклятие, мужчины всё чаще хотят стать воинами, а кланы утратили веру в хранителей и руны. И вот теперь король вовсе запретил набирать новых послушников.

– Но… что думает мастер Айво? Разве в том, что касается хранителей, его слово не сильнее, чем слово короля? – воскликнула Гисла. Хёд должен был прийти в храм.

Тебе это известно лучше, чем мне.

– Верховный хранитель не делится со мной своими мыслями.

Да… но ведь он твой учитель? Он тоже считает Байра богом? Сыном Тора? Он считает, что Байр снимет заклятие с Сейлока?

– Он любит Байра… и он, и другие хранители. Байр оказался в храме еще младенцем и вырос в нем. Он их ребенок, их единственное дитя, единственный сын, который у них когда‐либо будет. Он любим. Тень говорит, поэтому король его недолюбливает. Король ненавидит всех, кто хоть чем‐то угрожает его власти или его трону. Он хочет разогнать хранителей и вечно винит их в том, что в Сейлоке не родятся дочери. Он говорит, что они не сняли заклятие, не прогнали беду. Люди… и кланы, и ярлы… начали к нему прислушиваться. Мастер Айво боится, что однажды они выступят против хранителей и храм будет разрушен.

Если хранителей не станет, вся власть в Сейлоке сосредоточится в руках ярлов и короля. Равновесия больше не будет. Никто не сможет оспорить решения короля. Никто не будет больше использовать руны и охранять их.

Гисла не могла понять всего, что говорил Хёд. В конце концов, она ведь была всего лишь девчонкой из Тонлиса. От козней короля и хранителей голова у нее шла кругом. Но в тот миг ее занимала единственная мысль, бившаяся у нее в голове и наполнявшая ее безысходностью.

– Если ты не придешь в храм… мы с тобой никогда не увидимся.

* * *

В конце дня хранители часто пели одну песню, взявшись за руки. Правда, за руки они брали только друг друга, а дочерей, стоявших у них за спинами, лишь приглашали сделать то же самое. Гисла всегда отказывалась и сцепляла ладони, чтобы ее никто не касался. Прежде, когда ее семья была жива, они часто брались за руки и пели: так делали многие Сонгры, и ей не хотелось петь ни с кем другим. К тому же в глубине души она боялась, что Тень или одна из девочек нащупают шрам у нее на ладони. Это был глупый страх. Как Хёд и обещал, шрам почти слился с линиями, избороздившими ее ладонь. Но она все равно боялась.

С того дня, когда она во время молитвы довела всех до слез, другие дочери всегда старались встать рядом с ней, когда она пела. Правда, она опять почти перестала петь.

– Мы хотим тебя слышать, – объяснила Элейн, когда Гисла стала возражать против попыток сестер встать рядом с ней. – Пой громче, тогда нам не придется прижиматься к тебе.

Но Гисла продолжала отодвигаться от них, пока Тень не прекратила их перемещения, назначив для каждой дочери место, где ей полагалось стоять во время молитвы. Сама она теперь стояла последней, с самого края. В тот вечер Гисла отвлеклась, когда хранители затянули новую песню, и, когда Тень взяла ее за правую руку, не отдернула ладонь.

Песня, под которую хранители брались за руки, напоминала монотонный речитатив, бесчисленно повторявшееся хором слово «аминь», которое тянули и тянули, дабы сосредоточиться и успокоить разум. Порой хранители поднимались на несколько нот выше или спускались на несколько нот ниже, но единственное слово в их песне никогда не менялось.

– Аминь. А-а-аминь. А-а-аминь, – пела Гисла, не давая воли своему голосу и глядя прямо перед собой.