Такое и ее бы тоже свело с ума. Глядя на свои залитые вином ступни, она продолжала петь, выводя все новые и новые мелодии, без слов, только музыку, как велел ей король.

Дрему короля заполняли образы Тени и Альбы. И еще одной женщины. Дездемоны. Дездемона… сестра Дагмара. Мать Байра. Ее черные волосы были спутаны, голубые глаза горели презрением. Лицо Дездемоны превратилось в лицо Байра, и Гисла, отшатнувшись, смолкла.

Ладонь Банрууда сжалась сильнее, и Гисла запела громче, пытаясь не видеть того, чем полнилась его измученная голова.

Там были и другие имена. Другие лица. Мерцая, словно языки пламени, они лизали сны короля, но потом… звон в голове у Банрууда медленно стих, словно уснул. Пальцы разжались, и рука, упав, свесилась с подлокотника трона.

Гисла допела песню. Последние ноты прозвучали так тихо, что лишь чуть коснулись ее губ. Она простояла несколько минут, глядя на спавшего короля, боясь сдвинуться с места. Она так устала, что больше не могла петь. Но король не проснулся, и она осторожно двинулась прочь от трона.

Байр спал, привалившись спиной к стене, прислонив голову к дверному косяку и положив руки на колени. Пока она пела, щека у него стала совсем черной. Она тихо приблизилась к нему, и он тут же открыл глаза. Без единого слова он встал и глянул ей за плечо, на спящего короля. А потом потянул ее за собой к стене тронного зала и провел по туннелю обратно в храм.

Было уже сильно за полночь, ближе к рассвету, но в святилище горели новые свечи. Гисла решила, что их зажгла Тень, и понадеялась, что та уже спит.

– П-пожалуйста, ник-кому не г-говори, – сказал Байр, указывая на свое лицо.

– Почему?

– Им т-только б-будет б-больнее. Они нич-чего н-не могут. – Ему было четырнадцать, на два года меньше, чем ей, но он уже оберегал всех, кто жил на Храмовой горе.

– Но хоть кто‐нибудь может хоть что‐то сделать? – В ней вновь волной поднялись гнев и беспомощность.

– Т-ты с-смогла, – прошептал он. – Т-ты спела. Т-ты его в‐вылечила.

– Это ненадолго. Лучше бы я этого не делала.

Он склонил голову набок, вопросительно поднял бровь.

– Я ему снова понадоблюсь.

Он печально кивнул, соглашаясь:

– Т-ты нужный ч-человек.

– Я привлекла к себе внимание. В этом нет ничего хорошего.

– Н-не ст-тану г-говорить, что это н-не т-так. – Щека распухла так, что улыбка у него вышла совсем однобокой.

– Ты умен, мальчик из храма. И твое заикание не может этого скрыть.

– Т-твой рост, Л-Лиис из Л-Лиока, т-тоже не мож-жет скрыть, что т-ты мог-гущественна.

– Может… если ты попробуешь петь, слова перестанут липнуть к твоему языку, – предположила она.

Байр рассмеялся и помотал головой. Коснувшись рукой горла и приподняв одну бровь, он издал странный хриплый клекот.

– Я не говорила, что пение должно быть красивым, – улыбнулась она.

Он снова помотал головой и развернулся, собираясь уйти.

– Мать всегда пела над моими ранами, – сказала Гисла. – Это… может помочь.

Он вновь повернулся к ней и, помедлив, нерешительно кивнул:

– Хор-рошо. П-пой.

Она подошла к нему и накрыла его щеку правой ладонью.

Ее песня словно руна, подумал он. Его внутренний голос не заикался. Она постаралась не отвлекаться на эту мысль и продолжала петь.

Глаза у Байра тут же наполнились слезами – так же бывало и с ней всякий раз, когда мать пела эту песню. Он рванулся прочь, смутившись своих слез, но она бросила на него хмурый взгляд.