В ее памяти заплясали фигуры, и она отдалась на волю воспоминаний.

– Вот рука, возьми ее, шаг, второй, – пела она, выстраивая слова в линию.

Так, выстроившись в одну линию, они и танцевали, когда оканчивалась свадебная церемония.

– Скажи «Да» и на звезды взгляни. – На смену длинной череде людей из ее воспоминаний явились образы жениха и невесты. Она видела Моргану такой, какой та была в день свадьбы, – по плечам свободно рассыпались волосы, колыхались юбки, – но образ вышел нечетким.

– Это… твоя сестра? – спросил Хёд.

Отринув скорбь, что примешалась к радости, Гисла ответила. Она хотела, чтобы Хёд их увидел.

– Да. Это Моргана… в день свадьбы. Моргана и Педер.

– Моргана и Педер, – эхом повторил Хёд.

– Вместе мы, мы одно, ты и я, – пропела она. В ее воспоминаниях Педер нагнулся, чтобы поцеловать Моргану, и кто‐то радостно захлопал. Гилли. Хлопал Гилли. Но она не видела их лиц.

– Не могу припомнить их черты, – пробормотала Гисла.

– Ты слишком стараешься. – Хёд нежно коснулся пальцами ее лица, прикрыл ей глаза, и она снова запела ту же песню, с самого начала.

Когда она допела, воспоминания стали яркими и четкими, и ей на миг показалось, что она снова в Тонлисе, что она танцует со своей семьей.

– Педер без конца ее целовал. Не хотел ни есть, ни танцевать. Хотел целоваться… и Моргана была не прочь. Никто не возражал, правда, отец ворчал, а мать боялась, что они расстроят гостей, которым хотелось петь и танцевать с молодыми. Сонгры вечно хотели лишь петь, пить и танцевать.

– Как прекрасно.

– Кружись и прыгай, пей и пой, пока идешь обратно, – пропела она, незаметно переходя от одной мелодии к другой. – Эту песню пели мужчины. Ее пели на каждом празднике. Что за глупая песня. С ней они могли одновременно и пить, и танцевать. Обычно жених пел с мужчинами, но Педер спел ее всего раз, а потом ушел обратно к Моргане – прямо как поется в песне. И они снова стали целоваться.

Гисла рассмеялась. Теперь воспоминание сияло как самоцвет.

– Он же ее проглотит, – сам себе не веря, проговорил Хёд. – Он будто голодный зверь.

Гисла засмеялась еще громче:

– Мне тогда показалось, что это ужасно… и одновременно… замечательно. Мне было двенадцать. Я еще не была готова к любви… но уже думала о ней.

Хёд сидел, словно завороженный, а ее наконец с головой поглотили воспоминания. Пытаясь коснуться своей невесты, Педер перевернул стол – не последнюю роль в этом происшествии сыграло вино, но гости расхохотались и принялись прятать женщин по углам. У женщин была своя песня:

В ту ночь пение не смолкало. Гисла все пела и пела, на миг замолкая перед каждой новой песней, а потом улыбалась, закрывала глаза и погружалась в воспоминания, не выпуская из рук ладонь Хёда.

– Это твои родители, – изумленно сказал Хёд.

– Да. Расставаясь, мы всегда пели одну песню. Но в тот вечер, когда мы ее пели, они не взялись за руки, хотя так было принято. Вместо этого они принялись танцевать, словно тоже были молоды и влюблены.

– Он так любит ее. Так нежно ее обнимает, – сказал Хёд, словно перед ним и правда стояли родители Гислы.

– Он был очень нежен с ней. Но мог обнять и покрепче. Она вечно жаловалась, что он все время ее целует, но, когда он выпускал ее из объятий, она улыбалась и вся сияла от удовольствия.

Они еще помолчали, вновь погрузившись в воспоминания Гислы. Она допела песню, под которую танцевали ее родители.