— «» — «» — «»—

Утро следующего дня было прекрасным, о каком можно только мечтать. В воздухе над городом витало ощущение чистоты, как будто дождь очистил его, а ночной ветер освежил, и растущая толпа на Тауэр Хилл наблюдала, как последние лохматые облака исчезают на востоке.

Толпа была огромной, такой огромной, что некоторые говорили, что последний раз такая толпа была на казни графа Страффордского. Все были в хорошем настроении и развеселились, когда убрали виселицу и привезли целую телегу вязанок хвороста, которые свалили возле столба, вбитого между булыжниками. Толпа кричала рабочим:

+— Складывайте больше!

— Помните о людях сзади!

Рабочие нагромоздили кучу высотой восемь футов, и только высота столба помешала сделать её выше. Они провоцировали у толпы смех, притворяясь, что греют руки у воображаемого костра, но почтительно отошли в сторону, когда пришёл палач проверить их работу.

Он взобрался на вершину вязанок, попрыгал, проверяя их, затем его помощник прибил к столбу две цепи, которые будут держать Смолевку за шею и запястья.

У основания огромной груды палач приказал сделать два отверстия, отверстия, куда он будет подкладывать огонь, и только тогда отошел удовлетворенный.

Лучше всех будет видно людям, стоящим ближе всех к костру, хотя они постоянно просили снять шлемы и немного согнуться кордон солдат, удерживающих толпу в сорока футах от сваленного хвороста. Маленьких детей пропихивали между солдат, чтобы выжидать зрелища на пригревающем солнце, зрелища, ради которого они не спали всю ночь. Вторая выигрышная позиция была у домов с запада Тауэр Хилл, где богатые арендовали комнаты. Некоторые домовладельцы включали в цену освежающие напитки, другие устанавливали на окна и крыши подзорные трубы, везде была давка. На востоке, с крепостного вала самого Тауэра вниз на огромную толчею смотрели привилегированные гости солдат и офицеров. Медленно наступало утро.

Накануне всю ночь проповедники читали проповеди, провоцируя верующих к новым истериям, и теперь те самые священника двинулись сквозь толпу и проводили импровизированные сборища. В воздухе громко раздавались псалмы и молитвы.

Дети дергались, страстно желая, чтобы быстрее началось развлечение, некоторые карапузы ревели, думая, что родители не поднимут их повыше, чтобы они могли увидеть костёр. Продавцы пирогов прокладывали себе дорогу через толчею, выкрикивая свои призывы, продавцы воды на спинах носили тяжёлые бочки с водой.

Это был праздник, настоящий праздник, священный день, потому что сегодня, говорили проповедники, руками божьих детей осуществляется желание Господа. Сегодня в утонченной, ужасной агонии умрёт женщина, чтобы оградить царство Божье, и не удивительно, говорили проповедники, что Он послал такую прекрасную погоду.

— «» — «» — «»—

Накануне Смолевке сказали, что есть только одно платье, пурпурное. А теперь его забрали и вместо него дали светлую, хлопковую сорочку. Бесформенная, просторная рубаха при первых признаках огня, подозревала Смолевка, быстро вспыхнет и обожжёт её тело.

Тюремщицам казалось, что она впала в оцепенение. С тех пор как исчез Франсис Лапторн, и слишком поздно поняв, что он был заодно с её врагами, она оставила всякую надежду.

Только один раз за все это время Смолевка дала волю чувствам. Ей принесли письмо преподобного Перилли и она ужасно разрыдалась. Частично от радости, что Тоби жив, но больше оплакивая себя, что больше никогда не будет сидеть вместе с ним на зеленых лугах возле реки. Она умрёт.

Тюремщицы дали её сердцу выплакаться. Они были растеряны.

Не был растерян преподобный Преданный-До-Смерти.