На расчищенном пространстве возле погребального костра помощник палача махал кузнечными мехами, разогревая угольную жаровню. Воздух мерцал над раскалёнными углями, на земле рядом с ними ждали своего времени два пахнущих дёгтем факела, для передачи огня от жаровни к куче хвороста. Кто-то крикнул палачу, чтобы он поджарил каштанов на фартинг. Огромный, одетый в кожаный жилет мужчина устало улыбнулся. Он привык ко всем старым шуткам. Смерть его не удивляла.

У низа холма, у ворот Тауэра началось оживление, оживление переросло в рассеивающийся, усиливающийся гул. Она едет! Маленькие дети вскабкивались на плечи к отцам, люди вставали на цыпочки и вытягивали шеи. Проповедники выкрикивали восхваления.

На земле должна была исполниться божья воля.

— «» — «» — «»—

Оживление началось, потому что открыли ворота Тауэра. Самые крайние в толпе увидели лошадь, запряжённую в телегу, подготовленную для Смолевки, чтобы повезти в её последнее короткое путешествие. Она могла бы идти пешком, но тогда бы её не было видно толпе, и поэтому солдаты конфисковали из тауэрской конюшни одну навозную телегу, чтобы довезти Смолевку до места её смерти.

Смолевку вели к телеге. Сквозь арку она видела и чувствовала присутствие огромного скопления людей. Стоял ужасный шум. Рев, рычание, лающие и завывающие звуки, которыми толпа выражает свою ненависть и которые подстёгиваются божьими слугами. Шум был как от разъярённого животного, нападая на неё, и в первый раз за этот день она вздрогнула от предстоящего испытания.

Теперь её проклятьем было её воображение. Она боялась. Внутри она вся дрожала при мысли о первом прикосновении пламени, возможно от жара на щиколотках и обжигающей муки пламени внутри себя, горения сорочки, пузырения кожи, её разлетающихся криков для удовольствия ненавидящей её толпы. Она рисовала себе, как будут гореть её волосы, и знала, что боль будет невыносимой, гораздо хуже, чем она может себе представить, ад на земле, который, наконец, сменится покоем на небесах. Она встретит сэра Джорджа, думала она, и воображала, как со скромной улыбкой он встретит её на небесах, и размышляла, неужели на небесах будет такое блаженство, что все земные горести позабудутся. Она не хотела забывать Тоби.

Преданный-До-Смерти зашипел ей на ухо:

— «Разве Я хочу смерти беззаконника? говорит Господь Бог. Не того ли, чтобы он обратился от путей своих?». Это Священное Писание, женщина, Священное Писание! Кайся!

Она проигнорировала его. Без помощи она не могла влезть на повозку, и капитан стражи сам поднял её и продолжал держать за локоть, идя по грязным скользким доскам. За шею он привязал её к одному из высоких вертикальных шестов, предназначаемых для защиты возницы от обычной поклажи. Капитан хотел бы сказать ей что-нибудь, но не мог придумать ничего значимого для неё сейчас. Поэтому он просто улыбнулся.

Преподобный Преданный-До-Смерти Херви протиснулся к повозке мимо большого отряда солдат. Его предупредили, что лучше идти за повозкой, а не садится в неё, так как могли швырять камни. Он закричал ей, в толпе, среди смеха солдат его голос был едва слышен:

— Кайся, женщина! Твоя смерть близка! Кайся!

Теперь Смолевка стояла спиной к воротам Тауэра. Позади себя она услышала цокот копыт, но не видела, что в арке появились четыре всадника. Их сапоги, жакеты и оранжевые кушаки были заляпаны грязью, как будто всадники проделали долгий путь. Из-за четырёх незнакомых лошадей лошадь, запряжённая в повозку, дёрнулась в сторону, возбужденная шумом, и Смолевка подумала, что повозка поехала. Наконец она заговорила. Она закрыла глаза, и на маленьком дворе раздался её чистый и звонкий голос.

— «Отче наш, Иже еси на небесех!»

Вообще она планировала прочитать эти слова со столба, но галдящий шум толпы дал ей понять, что её не услышат.