Сбоку от пирса на причале стоял баркас белого цвета, очень красивый. В нем сидело четыре гребца, белые весла выставлены вертикально, как будто напоказ или для наблюдательного взгляда сурового хозяина. На корме лодки были широкая, обложенная подушками, перекладина, на которой, представила Смолевка, важно восседал сэр Гренвиль.

Она отвернулась от занавешенных бархатными занавесями окон. Комната, хотя и большая, была не сильно заставлена мебелью. Перед окном стоял огромный стол, заваленный бумагами, Смолевка предположила, что это рабочий стол сэра Гренвиля. За ним, лицом к комнате, стояло необъятное кресло со скошенными подлокотниками, целиком обитое блестящей кожей. В центре комнаты, лицом к столу стоял одинокий хлипкий стул, выбивающийся из общего стиля комнаты, в который преобладал огромный, резной, мраморный камин у стены, напротив окна. В камине лежали дрова, приготовленные для огня, который, предположила Смолевка, не зажгут до осени. Над камином висела единственная картина в комнате. Она была огромна.

По бокам картины находись деревянные ставни из дуба, обработанного известковой побелкой, как и панельная обшивка комнаты, и которые могли скрыть картину, но сейчас они были раскрыты, показывая большой, эффектный и шокирующий портрет. Молодой мужчина сидел, обнажённый, на залитой солнечными лучами опушке темного леса. У него было стройное мускулистое и крепкое тело. Загорелая на солнце кожа. Смолевка поймала себя на мысли, что обнажённое тело Тоби будет выглядеть таким же сильным и красивым, и смутилась. Оно одновременно и шокировало, и сильно нравилось, но она перестала думать о теле, как только взгляд переместился на лицо юноши.

Лицо было необычным: величественным, высокомерным, языческим. Это лицо легко представить в золотом шлеме, подумала она, и обозревающим побежденные земли. У юноши были золотистые волосы, спадающие по обеим сторонам широкого жестокого рта. Она никогда не могла представить себе, что какой-нибудь мужчина мог быть таким красивым, таким пугающим и таким очаровательным.

Обнаженный мужчина смотрел не прямо, а в озеро, спрятанное среди скал. Отражение в озере золотило прекрасное лицо юноши, также солнце отражалось в водной ряби Темзы, что играла на потолке сэра Гренвиля Кони.

Лицо притягивало её. Она размышляла, хотела бы она встретить такого мужчину, и попыталась убедить себя, что ни один мужчина не может быть таким красивым, таким золотистым, таким высокомерным и таким совершенным. Это была фантазия художника, не более того, но она не могла оторвать глаз от потрясающего лица.

— Моя картина нравится вам, — она не услышала, как вторая дверь, дверь возле стола, открылась. Вздрогнув, она повернулась, и в проёме двери увидела самую странную фигуру, какую она когда-либо видела. Она уставилась на гротескного, ошеломляюще уродливого мужчину, иронически, как ей показалось улыбающегося ей.

Сэр Гренвиль Кони — она предположила, что это наверняка это он, — был низкого роста. Чудовищно толстый живот и тонкие ножки, перед которыми стояла невыполнимая задача удержать такую баснословную громаду. Лицо жутко походило на жабье, с широкой скучной прорезью рта под выпученными бледными глазами. Белые и кудрявые волосы. Коричневого цвета богатая одежда туго обтянула огромный живот. Он перевёл взгляд на картину, на обнажённую фигуру в натуральную величину над её головой.

— Это Нарцисс, влюбленный в самого себя. Я держу это, чтобы напоминать себе об опасности самолюбия. Вы не собираетесь, мисс Слайт, превратить меня в цветок? — он хихикнул. — Вы же мисс Слайт?

— Да, сэр.

Выпученные глаза уставились на неё.

— Вы знаете, кто такой Нарцисс, мисс Слайт?

— Нет, сэр.

— Конечно же вы не знаете. Вы же пуритане. Наверняка вы знаете только ваши библейские истории?

— Надеюсь что так, сэр,

она чувствовала, что он насмехается над ней.