— Нарцисс был молодым юношей такой красоты, мисс Слайт, что влюбился в самого себя. Он часами любовался на своё отражение и в наказание был превращен в цветок, этот цветок теперь называют нарциссом. Вы согласны, что он красив?

Она кивнула, смущенная его вопросом.

— Да, сэр.

— Так и есть, мисс Слайт, так и есть, — сэр Гренвиль посмотрел на картину. — Но эта картина одновременно и наказание.

— Наказание, сэр?

— Я знал одного молодого человека, мисс Слайт, и предложил ему свою дружбу, но он предпочёл стать моим врагом. В отместку я решил изобразить его лицо на этой картине, чтобы все думали, что он был моим другом и позировал для этой картины, — он улыбнулся, насмехаясь над ней. — Вы не понимаете, о чем я говорю, правда?

— Нет, сэр.

— Какая невинность. Все что вам нужно знать, мисс Слайт, что я замечательный друг и очень опасный враг. Что?

Последнее слово было адресовано не Смолевке, а высокому хорошо сложенному молодому человеку, который вошёл в комнату и ждал у стола с кипой бумаг в руках. Он указал на бумаги.

— Деньги Манчестера, сэр Гренвиль.

Сэр Гренвиль повернулся.

— А, заем для преосвященства Манчестера. Я думал, что подписал те бумаги, Джон.

— Нет, сэр Гренвиль.

Сэр Гренвиль прошёл к столу, взял пачку бумаг и начал просматривать их.

— Двенадцать процентов, да? За что люди платят сейчас деньги? Ему срочно?

— Да, сэр Гренвиль.

— Хорошо. Я люблю, когда мои дебиторы спешат, — он взял перо, окунул в чернила и подписал. Затем, не оборачиваясь, сказал Смолевке. — Вам не жарко в этом плаще, мисс Слайт? Мой секретарь возьмет его. Джон? Жестом он показал молодому человеку взять плащ у Смолевки.

— Я оставлю его при себе, сэр. Если можно, — добавила она сбивчиво.

— Да, конечно, можно, мисс Слайт, конечно, — сэр Гренвиль все ещё просматривал бумаги. — Вы можете поступать, как вам нравится, видимо, — он вытащил одну бумагу из стола. — Джон, скажи преосвященству Эссекса, что если мы обложим налогом селитру, у нас не останется пороха для его оружия. Я полагаю, мы должны обращаться с ним как с простым солдатом. Он, кажется, стремится им стать, — он передал бумаги секретарю. — Хорошо. Теперь оставь нас одних. Мисс Слайт и я не желаем, чтобы нас беспокоили.

Секретарь ушёл, и снова она услышала зловещий звук запираемой двери. Сэр Гренвиль Кони проигнорировал его, пропихивая свой огромный живот между углом стола и стеной, и уселся в просторное кожаное кресло. — Итак, вы мисс Доркас Слайт.

— Да сэр.

— А я, как вы несомненно уже предположили, сэр Гренвиль Кони. Также я человек занятой. Зачем вы хотели меня видеть?

Её обескуражила эта резкость и неприязнь на его чрезвычайно уродливом лице. Встреча была совсем не такой, как представляли её она и Тоби.

— Я хотела бы задать вам несколько вопросов, сэр.

— Подразумеваю, вы желаете, чтобы я снабдил вас ответами? И какими, скажите на милость?

Она заставила себя высказаться ясно, даже смело. В этом маленьком толстом человечке было что-то такое, что лишало её мужества.

— Это по поводу завещания моего отца и по поводу Ковенанта.

Он улыбнулся, широкая прорезь рта злобно изогнулась.

— Садитесь, мисс Слайт, садитесь, — он подождал, пока она осторожно уселась на хлипкий стул. — Итак, вы желаете от меня ответов. Ну, а почему бы и нет. Полагаю, что для этого юристы и нужны. Проповедники для убеждений, мисс Слайт, поэты для воображения и юристы для актов.