Прежде чем она успела о чем‑нибудь спросить, Брунетти заговорил снова:

– Они послали нам фото и попросили на него взглянуть – чтобы понять, тот ли человек приезжал к нам поговорить или нет.

– И это оказался он? – спросила синьорина.

– Да.

Жестокая правда.

– Мне очень жаль, – только и нашлась что сказать синьорина.

– Как и мне. Похоже, он был хорошим человеком. Да и Авизани за него поручился.

– Вы что, не поверили ему на слово? – спросила синьорина возмущенно, словно давая выход гневу и горю.

– Но мне надо было, чтобы за него кто‑то поручился – я ведь должен был ему доверять. Я же не знал, что за дело он ведет и что ему вообще нужно. Собственно, я и сейчас этого не знаю, – добавил Брунетти, немного раздраженный тоном синьорины Элеттры.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что я не знаю, правдивую он мне историю рассказал или нет; не знаю, почему звонивший Патте мужчина хотел знать, приезжал к нам Maggiore или нет.

– Но он ведь умер?

– Умер.

– Спасибо, что сказали, – кивнула синьорина Элеттра.

Развернувшись, Брунетти отправился за Гриффони.

15

Кораблестроительные, нефтехимические и другие заводы, обезобразившие пейзаж Маргеры, всегда, еще с той поры, когда он был маленьким мальчиком, вызывали у Брунетти живейший интерес. Примерно два года – Брунетти было с шести до восьми лет – его отец работал складским грузчиком на заводе лакокрасочных материалов и растворителей. Брунетти этот период их жизни всегда вспоминал с нежностью – наконец‑то у отца появился стабильный заработок, и он гордился, что содержит семью.

Но потом прокатилась волна забастовок, после которой отца обратно на работу уже не приняли. Жизнь стала совсем другой. Мир и спокойствие покинули их дом. Какое‑то время отец поддерживал связь с бывшими коллегами с фабрики, и Брунетти до сих пор хорошо их помнил – их байки о работе, их взаимные подколки, их чувство юмора, грубоватые шуточки и поистине бесконечное терпение, с каким они относились к его непостоянному и взбалмошному папаше.

Они все умерли от рака, как и многие другие, те, кто работал на заводах у берега лагуны, в которой плескались такие манящие и такие опасные волны.

Брунетти не заглядывал в этот промышленный район уже много лет. Впрочем, трубы с облаками дыма над ними давно стали привычным элементом здешнего пейзажа. Иногда Брунетти видел их даже со своего балкона. Его всегда поражала белизна этих искусственных облаков, особенно заметная ночью, когда дым рисует удивительно красивые узоры на бархатном небосклоне. Тогда они казались такими безобидными, такими невинными и чистыми, что Брунетти при виде их в голову всегда приходило одно и то же – снег, крестильные платьица, белоснежные наряды невест. Кости.

За прошедшие годы предпринималось немало попыток закрыть заводы, но все они натыкались на сильнейшее сопротивление со стороны рабочих. А ведь добейся власти своего, все эти рабочие сохранили бы здоровье, а многие и жизнь. Во что мы превратимся, рассуждали они, если не сможем обеспечивать свои семьи? Будем ли мы вправе называть себя мужчинами? Отец Брунетти считал, что нет, и Брунетти только сейчас начал понимать, почему он так думал.

По пути к машине, дожидавшейся их на Пьяццале‑Рома, комиссар рассказал Гриффони про звонок Гуарино и телефонный разговор Патты с капитаном, из‑за которого они теперь и направлялись в Маргеру. В результате серии маневров, логика которых оставалась целиком на совести водителя, они пересекли дамбу и, развернувшись, двинулись к заводам; к тому времени, когда они подъехали к главным воротам, Брунетти уже успел ввести Гриффони в курс дела.

Из маленькой сторожевой будки слева от ворот вышел мужчина в форме и, махнув рукой, велел им проезжать, причем так спокойно, как будто каждый день видел по десять полицейских машин.